Братьям и сестрам. Аллаху Акбар

Май 30, 2015 Categories: Важно, Заметки by Комментарии к записи Братьям и сестрам. Аллаху Акбар отключены

Хипповская контркультурная революция 20-го века была безоглядной и отчаянной. Они не чаяли града на земле — вот уж точно.
Хиппи прошлись по западному человечеству лихой метлой, напугав его отрицанием всех мыслимых общественных договоров и правил, антивоенными миллионными веселыми карнавалами, гудежем Вудстока, эксцессами Мэнсона, легкостью отказа от семьи, собственности, имущества, карьеры, денег, тщеславия, социума, благотворительности, государства, армии — все подвергли отрицанию, каждый кирпич.
Но деньги пожрали порыв — этот проклятый мир всегда умеет накинуть аркан.
Почему они появились в Америке? Потому что она устанавливала правила в новом мире, победившем, как ей казалось, королей, аристократов, сверхчеловеков: ты — ничто, но карабкайся к успеху, баблу, славе, и ты, вошь, получишь все.
Они стали возможны в Америке, когда послевоенное поколение детей богатых и чиновных родителей, погруженных в религиозное ханжество пополам с тихим обыденным развратом, сказало родителям «нет».
Вот эти дети отказались от всего буржуазного и от денег тоже, от американской мечты и от идеала потребления, от гонки преуспеяния.
Отказаться от ценностности труда во имя зарабатывания денег там, где миллионеры воспели свой труд по 20 часов в сутки — это удар по основам основ.
Отказаться от зарабатывания вообще и жить подаянием — в мире, где в подкорке каждого сидит, что чем больше бабла, тем более ты избранный и тем гуще на тебе почиет благодать.
«Ты — не секси», — сказали они богачу на Феррари, на яхте, на собственном самолете, сенатору, дипломату, полицейскому, офицеру, адвокату — всякому, кто служит государству, Уоллстриту, Голливуду и Лас Вегасу.

В них не было ни на грамм разврата и растленности — и это удивительно, несмотря на тотальную сексуальную свободу.
Они явились миру нагими ангелами мщения, остановили ковровые бомбардировки, погрузились в блаженное лицезрение красоты и — растворились в воздухе.

Хиппианский порыв сошел на нет, растаял, не оставив по себе ничего — ни литературы, ни кино, ни музыки — ведь все это оказалось коммерциализировано.
Чтобы снять фильм о них, надо быть ими. А если ты — они, то на фиг тебе фильм снимать?
Когда на хиппи развернули индустрию, они умерли и унесли секрет с собой. Лучшие умерли. Остальные приспособились к имитации и тихо доживают.

Хиппи таскали в карманах скучнейшего Гессе — но ни одна его книжка не отзывается в нынешних сердцах. Загадка, почему именно этого писателя хиппи избрали путеводной звездой. «Игра в бисер» — упражнение для филолога, разминка для усидчивого студента, но точно не манифест освобождения от общества и государства. «Степной волк» — разве что памятка для возрастных дядек, как им позабористее преодолеть бессмысленность круговерти.

Битники пытались что-то лихорадочно законспектировать — про автостоп, про коммуны, про ленивое жонглирование мыслями, про ничегонеделание как принцип, про табу на участие в делах общества, про путешествие как уход от мирского. Но получилось скучно. Гораздо скучнее, чем в реальности.
Всякая попытка передать дух, воплотить в музыке или слове предполагала тиражи и концертные сборы, поклонников и фанатов, продюсеров и рекламные бюджеты.

А хиппианство — это счастье не быть поклонником, знатоком, энциклопедистом, эрудитом, собирателем, но быть. Быть в отрицании всего, что подразумевают пошляки, когда хотят «просто жить».
Хиппи были чарующе молоды, и всякий перец старше 30 казался дряхлым и пропащим.

Хиппи никого ничему не учили. Они ушли в тотальный отказ от правил «цивилизованного общества».

Кто сейчас кроме ветеранов Третьей мистической и меломанов станет отрываться с помощью Хендрикса или Джоплин или Дорс или Цеппелинов? Да, неплохой музон, но не срывает крышу у офисного планктона, не раздвигает горизонт хиппстеру.
Другой такой музыки нет. А та не годится.

Как всякий настоящий прорыв, хиппианская свобода не имеет описания, не оставила форм, не сохранила ранящих примеров. Только легкий исчезающий отзвук потерянного рая. А ведь из рая сначала нужно быть изгнанным, чтобы чаять в него возвратиться. Потерянный рай 70-х оставил множество стертых указателей, которыми больше не умеют пользоваться.

На хиппианских островах блаженных легко было все — быть сытым и голодным, находить монетку в пыли и пировать объедками, колесить по свету и отказаться неделями, а то и годами высовывать нос за пределы хижины, мастерить всякую ерунду из любви к прекрасному украшательству и принципиально не оскорблять свое отрешенное бытие никаким трудом.

Их любовь была легкой. Терпкой. Веселой. От этой любви, как яблочки, сыпались дети, которые росли как трава, и Господь одевал их, как одевает полевые лилии. Они шли по миру в живописных лохмотьях, которые становились таковыми от времени, а не по капризу модного дизайнера.
Они были плохими матерями и некудышными отцами, хохоча над собственными папиками и мамулями. Хорошие родители — это то, от чего они бежали без оглядки, и то, чем они страшились обременить пуще неволи. О, нет.
Они не «планировали» детей, не «заводили» их, не «укрепляли» ими брак, не страдали по проблеме грудного вскармливания, они вообще все делали не так, как буржуазки вскармливают собак, отпрысков и кошек.

Многие из этих хиппианских отпрысков бежали в ветхий мир — и заделывались поборниками ненависти к свободе во всех ее видах. Они наливались тяжестью настоящей большой жизни, как дурной сон вспоминая острова блаженных, где они родились.
Но некоторые до сих пор несут в себе отствет того призрачного рая, который им даровали. И стараются его не расплескать посреди мерзостей большого мира. Это трудно.

Хиппианская братва предавалась печали светло, и веселилась от чистоты сердца. Их пороки были наивными, они странно сохраняли непорочными души, даже воруя и убивая. Бывало ведь и такое. Они шли к каждому как к другу, но только своим были товарищами. Они служили не самости, но общности, не творили из нее кумира, и многие из них сподобились прийти ко Всевышнему. Вернуться.

К ним тянуло как магнитом. У них пытались обучиться свободе закомплексованные и боязливые. Они усваивали приемы, но дух свободы не поддается усвоению — он либо есть, либо его нет. Передать вкус свободы нельзя, если нет органа для нее. Нельзя же научить таланту. Свобода — это талант.

Они, эти прошедшие тяжкую ломку обучения с погружением, выныривали, наглотавшись тяжелого страха, вместо того, чтобы вдохнуть и снова уйти на глубину без калькулятора в башке. Калькулятор в них работал неостановимо — сколько километров проезжено, сколько тусовок освоено, сколько книг, девиц, городов, знаковых имен в твоем послужном списке.
У таких всегда было про запас. Но они любили рассказывать, как это — без всего. У них всегда были под рукой беспокойные родители и обескураженные друзья из обычной квадратной жизни, которых они спешили поразить своим отчетом о проделанной работе.

Наскучив блаженным ничегонеделанием, они возвращались в офисы, в костюмы, карабкались по лестнице, выслуживались с лихвой. Они всегда возвращались в то, что для них оставалось большой настоящей жизнью, где есть деньги, растленность души, положение. Но по инерции очарованной души, давно уже холодной, козыряли этим своим опытом на корпоративных вечеринках, покуривая дорогую сигару, в окружении банкиров и карьерных выскочек.
Ошпаренные чужим опытом, так и не ставшим своим, они по-настоящему вернуться не могли никуда — ни в жизнь Гарри Геллера, ни в хижину, ни в воронку безысходности обычного существования. Увы, скальдами той эпохи им стать тоже не удалось.

Хиппи приходили к богатеям не собирать с них подпитку своим страхам, а покурить в их домах, помыться в их ваннах и станцевать танец насмешки на их крыльце.

До 1979 года сотни тысяч хиппарей колесили автостопом по мусульманским странам.
Мусульмане всматривались в этих европейских оборванцев, оборванцы всматривались в мусульман. И они нравились друг другу.
Те и другие были против мира, с его кирпичами общества и государства. Аскетизм и отказ от порядка вещей — это то, что они узнали вдруг в друге.

Так они встретились — блаженные воины Третьей мистической и мусульмане, всегда готовые к финальной войне.
Запомним эту встречу.

Потом СССР начал оккупацию Афганистана, в Иране произошла Исламская революция, и паломничество на Восток закончилось. Следующие уже летели авиалайнерами к буддистам и индуистам, постигать основы медитации, стоять в позе горы и открывать у себя третий глаз.

Хипповское племя сходило на нет.

Они были легкими. Они были опасными. Мир их не поймал.
Зачем они были?

Отпрыски благородных семей и подвижники не измеряют себя трудом и успехом. Нищий аристократ и нищий философ и нищий монах остаются собой.
Парвеню, выскочка, разорившись, потеряв статус, говорит о себе: теперь я никто.
Хиппи явились миру последними подвижниками, аристократами и философами — они сказали этому миру: ты есть ложь. Они понравились бы пророкам.

Они были последними, кто хотел добром этому миру все объяснить. Люди не поняли.

Вот поэтому на смену хиппианскому вразумлению приходят суровые и веселые бородачи с черными знаменами, на которых белыми буквами написан приговор.

У них тоже длинные волосы, длинные бороды, загорелые лица, они поджарые и легкие. Они уходят от размеренной жизни, от круговерти бессмысленности — но не так, как завещал старик Гессе. Совсем.
Годы, власти, деньги, карьера, успех, судьба не властны над ними. Они преодолевают расстояния и сопротивление времени. На глазах затаившегося в ужасе мира они зачитывают чеканные слова приговора. Мир в ужасе вторит этим словам и тихо шепчет: «За что?»

В Пакистане в одной книжной лавке мы наткнулись на книжку о человеке, которого большой сытый мир послушно именует террористом номер один. Там было несколько фотографий. На одной он стоял в обнимку со своими братьями и сестрами. В Лондоне. Худые, долговязые, с длинными волосами, в расклешенных джинсах, в расшитых рубахах, с фенечками и бусами, они улыбались.
Мир полагал, что эта улыбка — улыбка богатых накурившихся бездельников.
Эта улыбка — на черном знамени с шахадой.

Метки: , , , , ,

Comments are closed.