Израиль убил этот город

Палестинцы уверены, что депалестинизация Иерусалима — то есть постепенный захват святынь, земель, домов, кафе лавок и выдавливание палестинцев из Палестины — проходит по примеру, который уже осуществлен в Хевроне, городе Авраама (Ибрагима): создать поселения внутри палестинской территории, установить блок-посты, отобрать святыни, лишить людей работы и пропитания.

Ехать до Хеврона от Иерусалима всего 30 км.

«Мы потеряли харам (мечеть Ибрагима), как мы потеряли аль-Кудс (Иерусалим)», – говорит Тагрид аль Мехидсеб. Ей 40 лет, она живет в старом городе Хеврона и занимается воспитанием детей: собственных у нее нет, зато у сестры — целый выводок. В Иерусалиме в последний раз была 20 лет назад. Больше она туда поехать не смогла – для этого нужен пропуск, а ей, палестинке, пропуск просто так не выдадут.

Все палестинские постройки, включая муниципальные, в Хевроне находятся в запустении

Время для палестинцев Хеврона разделилось на «до оккупации» и «после оккупации», то есть после 1967 года. «Мы ничего тут не контролируем. В еврейские праздники для палестинцев закрыта не только мечеть, но и лавки, магазины. Проход закрыт. Ворота мечети они закрывают для нас, когда хотят – просто перекрывают блокпост и все. Без предупреждений, без объяснений», – говорит Тагрид.

Почему Хеврон?

По-арабски он называется аль Халиль. Он старше Иерусалима на полтысячелетия.

Хеврон – это Палестинская автономия, не Израиль. В городе около 180 000 жителей, а вместе с округой – полмиллиона. Ни одного представителя палестинской полиции я тут не встретила. Зато в городе полно израильской армии, блокпостов и военной техники, которые охраняют быт 800 поселенцев.

 

Блок-пост внутри поселения

Здесь находится знаменитая гробница Трех патриархов (Харам), где похоронен Авраам (Ибрагим), его сын Исаак (Исхак) и его внук Иаков (Якуб), а также их жены Сара, Ревекка и Лия. Мусульмане почитают Ибрагима, Исхака и Якуба как пророков. Над пещерой, где их могилы, высится большая мечеть.

Для иудеев Хеврон – вторая после Иерусалима святыня.

До 1994 года посещение мечети было свободным для всех – мусульман, христиан и иудеев. Но 25 февраля 1994 года в мечеть ворвался вооруженный поселенец, репатриант из США врач Барух Голдштейн – он убил 29 мусульман и ранил 150 человек.

После этого мечеть разделили стеной на две части – для иудеев и мусульман. Поселенцы захватили квартал города, который они называют еврейским. И рядом с городом выросло большое поселение.

Дома и лавки палестинцев захвачены по закону военного времени, оспорить в суде это нельзя

Еврейские кварталы и Пещеру патриархов охраняет израильская армия, имеется два десятка постоянных и временных блокпостов, рассекающих город. Внутрь охраняемой территории палестинцам вход запрещен.

Две стороны одной гробницы

Путь к мечети лежит через старый рынок. В конце него – решетки, вертушки и израильский блокпост. Затем – второй блокпост, где нужно открывать сумку, показывать телефон и всю технику и предъявлять документы. Любого палестинца здесь могут задержать.

Блок-пост, через который палестинцы могут попасть в мечеть

На блокпосту несколько солдат. Проверяют мою сумку и задают вопросы:

— Мусульманка?

— Православная.

— Вам сюда, раз православная.

«Сюда» – это вход в мечеть для палестинцев. «Там» – это синагога для иудеев и туристов.

Блок-пост на входе в поселение

Вход для мусульман – сбоку, но именно в их части мечети остались два колодца над пещерой с могилами праотцов, где опускают лампады и куда кидают записки. За тройными решетками едва видно, как на другой стороне молятся евреи.

Парадный вход в усыпальницу. Только для не палестинцев

Палестинка заглядывает в замочную скважину большой старинной двери, которая отделяет еврейскую половину от мусульманской и отшатывается:

— Там глаз! Он смотрит…

Большой молитвенный зал убран коврами. Мне показывают, откуда вошел Голдштейн, где лежали убитые и раненые, где убили его самого.

Мусульманская часть мечети Ибрагима. Здесь Голдштейн в 1994 году расстрелял молящихся

«До того евреи молились в любом месте мечети, в любое время, хотя армия им препятствовала, запрещали им приходить в мечеть – не мы, они сами. Пришел Голдштейн, устроил стрельбу – и они захватили мечеть. Как будто исполнили его волю, хотя он преступник. Теперь они разделили мечеть. И по своей воле закрывают ее для нас. Они ведь всегда могут ее посещать, а мы – когда они позволяют», – говорит пожилой палестинец, присматривающий за порядком в мечети.

Поселенцы поддерживают спортивный образ жизни

«Мы своих детей никуда не отпускаем: израильские солдаты детей ловят, допрашивают, обыскивают. Если с ребенком что-то случается, мы не можем ребенка искать – мы ведь не имеем права за их блокпосты заходить», – поясняет палестинка с внуками.

«Мы страдаем от множества запретов, ущемлений. Это трудно объяснить – эта жизнь на каждом шагу», – говорит она.

Чтобы войти на еврейскую часть мечети, нужно спуститься вниз по улице с новыми лавками сувениров – непохоже, что в них вообще хоть кто-то заходит. Пройти мимо нескольких цепочек израильских солдат, мимо военной техники, шлагбаума.

Поселенцы поддерживают спортивный образ жизни

Никто тут ничего не проверяет, солдаты лениво посматривают на редких поселенцев.

Весь большой двор мечети с садом, оливами, фонтаном, цветами – на еврейской части. Здесь же главный вход в мечеть с большим мраморным крыльцом и красивой лестницей.

У стены гробницы молится одинокий иудей в шляпе.

Главный вход мечети – только для израильтян и туристов. Палестинец сюда пройти не может.

Третий вход закрыт вообще.

У лестницы гомон, смех, громкие разговоры. Есть американские туристы, приезжающие по израильской бесплатной программе.

 

На входе в расслабленной позе сидит вооруженная солдат-женщина.

В израильской части Гробницы Трех патриархов охрана везде

Ни одной женщины в длинной юбке и с покрытой головой, хотя некоторые усердно молятся с распущенными волосами. Молящиеся распределены в нескольких комнатах за ширмами.

Рядом – комната со столами и лавками, где особенно шумно: здесь паломнические группы перекусывают.

На выходе из гробницы несколько еврейских лавок с фастфудом. Тут тоже подкрепляются несколько семей поселенцев с многочисленными детьми.

Суп Ибрагима

Залитый солнцем утренний город: работают редкие лавочки и магазины. Повсюду дети с синими ведерками, термосами, кастрюлями и даже чайниками – это те, кто идет за супом Ибрагима.

Емкости для супа Ибрагима – единственный ходовой товар на палестинском рынке

Как известно, однажды к Ибрагиму пришли трое путников, которых он накормил. Богословское понимание допускает, что эти трое были ангелами. В православии вообще считается, что именно этот сюжет изображен на самой знаменитой русской иконе письма Андрея Рублева «Троица».

Дети из самых бедных семей со всей округи каждый день приходят за супом

В память о гостеприимстве Ибрагима и повелась эта традиция – угощение всякого нуждающегося или путника супом.

У двухэтажного здания недалеко от мечети множество разновозрастной детворы с синими ведерками. Мы с палестинками, которые привезли меня сюда, тоже купили несколько таких емкостей на базаре – они сохраняют суп горячим много часов.

Главный повар Ваддах аль Джабари работает на кухне 20 лет. В его подчинении четыре помощника. Он помешивает дымящееся варево в гигантском котле. Все продукты, приготовление супа, содержание здания осуществляется на пожертвования.

Повар супа Ибрагима – профессия потомственная

Ваддах аль Джабари каждый день готовит суп на 50-60 тысяч человек. В мясные дни уходит по 1200 кг курицы и 5000 кг мяса. По понедельникам суп с курицей, по пятницам – с мясом. Я попала в не мясной день. Сегодня – похлебка из полбы и специй, ароматная и вкусная.

Самый маленький из тех, кому наливают суп

«Я предпочитаю получать мясо и все прочее для супа от людей – из рук в руки, а не через фонды пожертвований», – говорит главный повар.

Его отец работал тут 40 лет. Его братья тоже здесь трудились. «Суп Ибрагима раздают более тысячи лет. Место менялось. В иорданские времена (до 1967 года Западный берег находился в управлении Иордании – прим. ред.) разрушили старую кухню рядом с мечетью. Это уже третье здание с тех пор. А вообще первоначально был большой дом с 40 комнатами – и там люди ели суп», – говорит Ваддах.

От кухни супа Ибранима к мечети, где он похоронен пройти нельзя – перекрыт проход израильской армией

В окошко просовывают маленькие чайнички дети, которые едва ходить научились.

«Не хочется давать горячий суп маленьким, но что делать, если их послали родители?» – восклицает повар.

Суп раздают не только в городе, но и по деревням – там много бедняков, у которых другого пропитания нет.

«Традиция идет от рассказа о том, как Ибрагим накормил трех путников – они оказались ангелами. Поэтому мы кормим каждого – а окажется ли он ангелом, тут уж не нам судить», – посмеивается помощник повара.

Сапожник из аль Халиля

Обувщики – традиционная профессия в Хевроне. Здесь около 300 мастерских, где заняты примерно 30000 мастеров.

Закройщику Самеру 40 лет. Все его предки за много веков лежат на местном кладбище. Он вырос в аль Халиле, здесь закончил школу и, как его деды, много лет тачал обувь и продавал ее.

Молящиеся поселенцы

«У меня семеро детей. За два месяца не смог заработать ни копейки. Вы же видите – город пуст. Никого нет. Работы нет вообще», – говорит Самер. Положение у него отчаянное. Но он не собирается никуда уезжать из Хеврона.

«За супом Ибрагима не посылаем детей. Слава Всевышнему живы! Мы там не берем суп, потому что у нас есть пропитание. Я могу одолжиться у родственников. У меня есть обеспеченная родня. Мы помогаем друг другу. Пока есть возможность, держимся», – говорит Самер.

В отличие от многих палестинцев, Самер был в Иерусалиме – на прошлой неделе.

Повод, правда, невеселый: «У тети рак, возил ее в больницу. Разрешение получил – для сопровождения больной, на три дня дали.

Это разрешение только для этого госпиталя, я не мог оттуда никуда выйти под угрозой ареста – в разрешении написано название госпиталя – ехал на автобусе с тетей прямо до госпиталя. Мы не могли там оставаться на ночь: в бумаге указано время, когда я должен вернуться. Есть люди, которые живут в госпитале, потому что их бумага запрещает им выходить».

Самер просит не фотографировать его – иначе ему в следующий раз бумагу не дадут за разговорчивость с прессой.

Как убить город

Прогулка по аль Халилю всякий раз заканчивается тем, что дорога упирается в замурованную стену. Это означает, что за стеной обосновались поселенцы.

Самая длинная торговая улица сверху затянута сеткой, кое-где – пленкой. Торговцы поясняют: верхние этажи магазинов захвачены поселенцами. Иногда те бросают из окон мусор прямо на головы прохожим, выливают помои, нечистоты.

Израильская техника контролирует все подходы к Гробнице

Хозяин магазина показывает красивые палестинские платья и рубашки, попорченные помоями.

Если снизу смотреть на верхние этажи, то поселенцев не видно. Ставни закрыты. Зато на перекрестках сверху можно увидеть блокпосты на крышах. Солдаты греются на солнышке под израильскими флагами.

«Поселенцы могут бросить яйца, а могут кинуть грязь и похуже. Что мы еще можем, кроме как сетку натянуть? Наша полиция не может их оштрафовать, а израильская армия не замечает их дел. Наши жалобы суды не рассматривают», – говорит торговец.

Палестинский торговец показывает попорченный мусором товар

Возле старой квартальной мечети сидит Мухаммад Шадит. Ему 75. Когда-то это был процветающий район города: рядом обветшалое муниципальное здание, отделенное от заброшенного сада сеткой. С той стороны – стройка еврейского учебного заведения. Возле сетки с израильской стороны – помойка.

«У меня был хороший магазин был, но теперь он не работает как раньше», – говорит старик. Он рассказывает, как 12 лет назад этот район был захвачен новыми поселенцами, палестинцев выгнали, все магазины были закрыты – по военному закону, без права оспорить или получить компенсацию.

«Наше медресе захватили – а теперь они строят там свою йешиву», – Мухаммад показывает на многоэтажное здание за сеткой, нависающее над старыми двухэтажными палестинскими постройками.

«В ту часть города, что они захватили, ни один палестинец попасть не может. Даже палестинцы, кто живет в Израиле, не могут туда попасть. Даже палестинские члены парламента должны запрашивать разрешение – и неизвестно, дадут или нет», – говорит он.

Верхние этажи палестинского рынка захвачены поселенцами, от мусора, который они бросают на головы палестинцам, пытаются защититься сеткой

Он ведет меня дальше по улице, в которой тоже тупик: «Здесь раньше была автобусная станция, автобусы ездили в Аман, это еще до оккупации было. После оккупации тоже как-то жить можно было. А после нападения Голдштейна все изменилось – даже азан теперь запрещен в мечети Ибрагима», – сокрушается палестинец.

«До 2000 года это была шумная улица – теперь никого. Сами видите. Нет транспорта, нет приезжих, Израиль убил этот город и хочет, чтобы мы все отсюда уехали. Я ничего не боюсь, терять мне нечего. Нам, палестинцам, терять больше нечего», – говорит старик.

В старом городе улочки замурованы, если здание захвачено поселенцами

Я надвигаю платок на волосы и направляюсь к мертвой палестинской улице. Палестинки говорят: «Так опасно идти, они вас не пропустят!»

«Посмотрим», – отвечаю.

Метров через 500 первый блокпост – на стульях сидят израильские солдаты. Они вертят в руках мое журналистское удостоверение, куда-то звонят и пропускают.

Иду мимо пустых домов с израильскими граффити. Кое-где на вторых этажах держатся за свои квартиры палестинские семьи – окна в решетках, некоторые выставили плакаты, взывающие к мировой общественности, к ООН, к человечности. Подъезды замурованы: выйти из своих квартир они могут только на палестинскую часть.

Изредка попадаются поселенцы. Почти все с оружием. Проходят школьницы. Никто не останавливается, не отвечает на вопросы, идут, ускоряя шаг и заслоняясь от фотоаппарата. Из поселения выходит американская парочка туристов.

Справа – дома, захваченные поселенцами. Слева на холме старое кладбище. А выше по холму живет своей жизнью палестинский город.

Взбираюсь по шаткой лестнице, чтобы рассмотреть могилы, но пройти к кладбищу невозможно: всюду клубки колючей проволоки.

С верхней дороги мне жестикулируют и кричат. Наконец, понимаю, что палестинские подростки хотят узнать, кто я, откуда и понимаю ли, что мне там опасно находиться, потому что я в платке, и меня могут принять за мусульманку и палестинку. Палестинцы показывают, как поступают с палестинками, изображая воображаемую винтовку.

Но солдаты даже не выглядывают из большого блокпоста. Все погружено в сон и какую-то заторможенность. Работает один магазинчик, из него выходит вооруженный поселенец и, глядя себе под ноги, бредет к дому.

Солдат шагает мимо меня к стене, отделяющей поселение от города, заходит за угол и через минуту возвращается – это у них такой туалет.

Туалет – за углом

Два часа назад возле этой стены, но с другой стороны я разговаривала со стариком Мухаммедом, и он говорил о том, что Израиль убил этот город. Ради чего? Чтобы выгнать палестинцев из их домов, лишить их работы и мочиться в старых палестинских двориках? Чтобы бросать на голову палестинцам мусор?

Конечно, поселенцы так не думают. Они считают, что эта земля принадлежит им по слову Бога, и рисуют граффити, чтобы обосновать свое право на эту землю.

Засохший символ встречи

На другом конце Хеврона есть русский православный монастырь Святой Троицы. Калитка заперта, а сторож-палестинец делает вид, что не замечает, как мы подъехали к воротам и сигналим.

Наконец он подходит и говорит, что никого пропустить не может, потому что скоро приедет израильская армия. Уходит, но вскоре возвращается, отпирает ворота и просит управиться с визитом побыстрее.

Дорога примерно с километр ведет через рощу к монастырю. Небольшая группа русских паломников из Москвы во главе со священником молится в храме.

Молодой послушник Димитрий служит здесь три года, сам родом из Сочи.

Послушник Авраамий побывал здесь еще в 1993 году. Потом вернулся в 1996, когда монастырь перешел из Зарубежной Православной Церкви в юрисдикцию Русской Церкви. Вспоминает, как в 1997 и 2000 году в монастырь приезжал покойный патриарх Алексий.

Молящиеся девушки из поселенцев

Непросто живется и православным на Святой Земле. «Священническую визу надо ждать полтора года, очень сложно ее получать. Но с ней можно ездить по всей стране, – говорит Авраамий. – В поселение нас не пускают, в синагоге плюют в лицо. Старые плюют на землю нам под ноги и смотрят – их огорчает, когда мы улыбаемся. А молодые плюют в лицо…»

В мечети Ибрагима он бывал много раз и молился там еще до того, как ее разделили на две части. Бывал и после. С палестинцами проблем не припоминает: «Раньше в мечети перегородок не было, можно было везде молиться, креститься. На мусульманской половине люди и теперь приветливые и добрые».

Поселенец в синагоге Авраама

«Мы в монастыре живем среди мусульман, тут, в нашей части города, иудеев и христиан нет», – поясняет служитель.

Он рассказывает, что внизу, в пещерах, где находятся сами могилы патриархов, никто не бывает уже много веков: «Пещеры закрыли в 1470 году, но в колодцы бросают деньги и записки, а там их нет – значит, их кто-то убирает…» – посмеивается он.

Служитель поясняет, что на территории монастыря находится Мамврийский дуб, под которым, по преданию, Авраам принимал трех путников. «Евреи приезжают к дубу молиться. Когда подход к самому дереву был разрешен, совали в кору бумажки… Это какое-то язычество новое. Как со стеной плача…» – считает Авраамий.

«Дуб заcох в 1996 году, а в 1997 весь участок с дубом, садом и монастырем власти Палестинской автономии передали от Русской Православной Церкви. Сильное дерево – его хоть жги, всё равно прорастает новыми ростками», – говорит послушник.

У иудеев тоже есть символическое угощение в память об Аврааме

Иду к Мамврийскому дубу. Новыми ростками он так и не пророс. Трудно избавиться от мыслей о том, что засох сам символ встречи Авраама с тремя ангелами. Дерево обнесено решеткой.

Стоят корзины с желудями – можно взять на память. Сам дуб давно не плодоносит, но поодаль растут дубы. С них и собирают эти желуди для туристов и паломников.

С сиреной и визгом тормозов к дубу подъезжает кавалькада военных израильских машин, выстраивается кругом, перегораживая дорогу. Солдаты и офицеры фотографируются на фоне дуба, смеются, подкалывают друг друга, переговариваются по рации.

Израильские военные приехали на экскурсию к Мамврийскому дубу. Фото автора

Подхожу с вопросом, кто из них говорит по-русски. Подзывают таких.

Солдат Дима – блондин. Себя евреем не считает. Репатриировался с семьей после развала СССР. Мать у него христианка, уехала жить в Испанию, а он с отцом остался – они живут неподалеку от Хеврона. Здесь же он служит.

«Мы тут просто с экскурсией. Среди моих сослуживцев религиозных нет. Это все никогда не кончится. Этому конфликту 2000 лет. Все проблемы – от поселенцев, народ они такой фанатичный», – говорит Дима.

То, что армия защищает поселенцев, в том числе в этом самом Хевроне, он считает «политикой». «Что толку говорить о политике?» – смеется Дима.

Подъезжают мои палестинки на машине. Армейские расступаются, чтобы их пропустить. Мы выезжаем за ограду монастыря. А возле ограды уже целая ватага палестинских мальчишек запаслась камнями, чтобы кидать их в этих израильских солдат.

 

http://kavpolit.com/articles/izrail_ubil_etot_gorod-16903/

0 comments

Hebron: Israel killed this city

Palestinians believe Hebron has been used to test methods now applied on a wider scale in Jerusalem, such as building settlements on Palestinian territory, installing checkpoints, seizing sanctuaries and taking away jobs and food from the people.

Palestinians are convinced that the de-Palestinization of Jerusalem, including taking away their sanctuaries, lands, houses, cafes, and shops, and squeezing Palestinians out of Palestine, is taking place according to the same scenario that had already been used in Hebron, the city of Abraham (Ibrahim).

Hebron is located some 30 km from Jerusalem.

“We lost Al-Haram (aka the Ibrahimi Mosque) the way we lost al-Quds (aka Jerusalem),“ says Taghrid al Mehidseb, 40. She lives in Hebron’s Old City, taking care of children.

She hasn’t visited Jerusalem for 20 years. Since then, she would be required to get a special pass to access the city, which she as a Palestinian would not be granted.

She has no children of her own, but her sister has a whole bunch of them.

For Hebron’s Palestinians, eras are divided into “before occupation” and “after occupation,” namely, since 1967.

«We have no control over anything here. On Jewish holidays, not only the mosque is closed off to Palestinians, but so are the stores and stalls. It’s a no entry zone. They shut the mosque gates whenever they want by closing the checkpoint, without even a warning or an explanation,» Taghrid says.

Why Hebron?

Called al Khalil in Arabic, it is one of the world’s oldest cities.

Hebron is a Palestinian autonomy, rather than a part of Israel. Its population is around 180,000 people, or up to half a million if you count the suburbs. I haven’t met a single Palestinian policeman there, but there are lots of Israeli troops, checkpoints and military hardware in the city, watching over the safety of 800 settlers.

The city is home to the Cave of the Patriarchs (Al-Haram), where Abraham (Ibrahim), his son Isaac (Yitzchak), and his grandson Jacob (Ya’akov) are buried, as well as their wives Sarah, Rebecca and Leah. Muslims believe Ibrahim, Yitzchak, and Ya’akov are prophets. A large mosque stands over the burial cave.

For Jews, Hebron is the second sacred city after Jerusalem.

Up until 1994, Muslims, Christians and Jews alike were free to come to the mosque. On February 25, 1994, an armed Palestinian, US repatriate Dr. Baruch Goldstein, opened fire on Muslims in prayer in the mosque, killing 29 people and wounding 150. Since then, the mosque was split into the Jewish and Muslim sections. Settlers seized a part of town, which they called the Jewish district. And a large settlement grew next to the city.

Jewish districts and the Cave of the Patriarchs are guarded by the Israeli Defense Force. There are two dozens of permanent and temporary checkpoints across the city. Palestinians are banned from going inside the guarded areas.
Two sides of one tomb

The road to the mosque lies through the old market, which ends with bars, revolving gates and an Israeli checkpoint. Then there’s another checkpoint where you have to open your bags, show your cell phones and other equipment, and show your ID. Any Palestinian could be detained here.

There are several soldiers at the checkpoint. They inspect my bag, and ask questions:

“Are you a Muslim?”

“I’m Russian Orthodox.”

“As a Russian Orthodox, you have to go through here.”

This means going to the mosque through the entrance for Palestinians. The other entrance is a synagogue for Jews and tourists.

The Muslim entrance is on the side of the building, but their part of the mosque still has the two wells over the cave with the tombs of the patriarchs, where people place lamps and put their notes. One can barely see Jews praying behind the three rows of bars.

A Palestinian woman peeps through the keyhole of a large ancient door between the Jewish and the Muslim parts, and pulls away.

“There’s an eye there! And it’s watching…”

The large prayer hall is decorated with carpets. I am pointed to the spots where Goldstein came from, where the dead and wounded were lying, and where he was killed as well.

 

“Before that incident, Jews were praying anywhere in the mosque, even though the army was prohibiting them from entering the mosque. Then after Goldstein’s massacre they seized the mosque, as if fulfilling his will, although he was a criminal. Now they’ve separated the mosque, and they can close it off for us any time they want. They can always go to the mosque, whereas we have to wait for their permission,” explains an elderly Palestinian, the maintenance man of the mosque.

“We don’t let our kids go anywhere, as Israeli soldiers abduct children, and search and question them. If a child disappears we cannot even go looking for him, we have no right to go beyond their checkpoints,” comments a Palestinian woman with grandchildren.

“We suffer from numerous bans and restrictions. It’s hard to explain, but it affects our everyday life,” she adds.

To enter the Jewish part of the mosque, one has to walk down the street with new souvenir shops, which look like they are never visited by tourists. Then you walk by several lines of Israeli soldiers, military hardware and an access barrier. You don’t get checked here; soldiers merely glance casually at rare bypassing settlers.

 

The whole large front yard with a garden, olive trees, fountains and flowers belongs to the Jewish part, and so does the main entrance with a large marble porch and a beautiful staircase.

A lone Jew wearing a hat is praying near the tomb wall. The main entrance is meant for Jews and tourists only, whereas Palestinians aren’t allowed to use it. The third entrance is closed altogether.

An armed female soldier is sitting at the entrance. There are no women wearing long skirts or head covers, although some are praying hard with their hair down. The worshipers are divided into separate chambers by partitions. Next to them is a particularly noisy room with tables and benches, where groups of pilgrims enjoy their snacks.

There are several Jewish fast-food stalls at the exit. Several settler families with lots of children are having their meal there.

Ibrahim’s soup

The city is filled with morning sunshine. Some stalls and stores are open. Numerous children are carrying blue buckets, thermos flasks, pots and even kettles. They are on their way to get Ibrahim’s soup.

Legend has it that Ibrahim once fed three travelers. Theologians called them angels. In the Russian Orthodox tradition, it is believed that this particular scene is portrayed on the Russian icon, Trinity, by Andrei Rublev.

The tradition of feeding soup to hungry pilgrims and needy locals has remained, in memory of Ibrahim’s hospitality.

Lots of children of various ages are waiting outside a two-story building not far from the mosque, holding their blue containers. The Palestinian women who brought me here stopped at the market to buy several containers, which keep your soup or tea hot for several hours.

Chef Waddah al Jabari has been working in the soup kitchen for 20 years. He has four assistants helping him. He is stirring a steaming brew in a huge pot. The food, cooking and building maintenance are funded by donations.

 

Waddah al Jabari makes enough soup to feed 50-60,000 people daily. On “meat days,” he uses 1,200 kilos of poultry, and 5,000 kilos of meat. On Mondays he makes chicken soup, and on Fridays, meat soup. When I came there it wasn’t a meat day, so he cooked a delicious fragrant wheat and spices soup.

“I prefer getting meat and other food products from people directly, rather than buying them with donations,” says the chef.

His father worked in the soup kitchen for 40 years. His brothers also worked at this place.

“Ibrahim’s soup has been served here for over a thousand years. In Jordanian times [Jordan was in charge of the West Bank until 1967], they destroyed the old kitchen next to the mosque. This is the third building since then. Initially the soup kitchen was a large 50-room building where people used to have soup,» says Waddah.

Kids who’ve just barely learned to walk push their little containers through the window.

“I am reluctant to give hot soup to the little ones, but what can you do? Their parents send them over,” says the cook.

Soup is served not only in the city but also in villages, where a lot of poor people live who cannot afford other food.

 

Cobbler from Al Khalil

A cobbler is a traditional trade in Hebron, and there about 300 workshops with almost 30,000 people repairing shoes.

Cobbler Samer is 40. Over the centuries, his relatives have been buried at a local cemetery. He grew up and studied at school in al Khalil, and like his ancestors, has he been making and selling shoes for years.

“I have seven children,” says Samer. “I’ve been unable to make a penny for two months. You can see that the city is empty. There’s no work here.”

He is desperate, but he says he is not leaving Hebron.

“We don’t even send our children to get Ibrahim’s soup. Praise the Almighty, we’re still alive. We don’t take that soup because we have food. I can always borrow from my relatives, as some of them are well-off. We help each other, and we’ll keep going for as long as we can,” Samer says.

 

Unlike many Palestinians, Samer visited Jerusalem last week, although it wasn’t for any happy reason.

“My aunt had cancer, so I was granted a permission to stay with a patient for three days,” he says. “It was a permit for one hospital only; I was unable to leave it under threat of being arrested. The permit had the name of the hospital written on it, so I just followed my aunt by bus straight to the hospital. I wasn’t allowed to stay there overnight, as my papers indicated the time when I had to leave. But some people stayed at the hospital according to their papers, which prohibited them from going out.”

Samer didn’t want his photos taken, he says. Next time he wouldn’t be given a permit if he is too open with the media, he explains.

How to kill a city

Any walk you take in Al Khalil always ends in a blind alley, which means there are settlers living on the other side of the wall.

The longest shopping street is covered with nets, and even with cover-up film. Shop keepers explain that the top floors are taken by settlers. Occasionally the latter throw garbage and spill waste right on the heads of passers-by.

 

A shop owner demonstrates beautiful Palestinian dresses and shirts ruined by waste.

You cannot see any settlers by looking at the top floors. The windows are closed with blinds. However, you can see checkpoints on the roofs at crossroads, and soldiers enjoying the sunshine under Israeli flags.

“Settlers can throw down eggs, or something worse,” says a local shopkeeper. “What else can we do other than cover up with a net? Our police cannot fine them, whereas the Israeli army doesn’t notice their wrongdoing. The court doesn’t consider our complaints.”

Muhammad Shadit, 75, is sitting near an old district mosque. This used to be a flourishing area, which now features a shabby municipal building separated from a deserted garden with a net. On the other side a Jewish educational facility is being built. There’s a dumpster near the net on the Israeli side.

“I used to have a good store, but it’s not working like it used to,” says the old man.

 

He explains that 12 years ago this district was taken over by the new settlers, who kicked out Palestinians and closed all stores according to martial law. The Palestinians had no right to challenge it or ask for compensation.

“Our madrasah was captured, and now they are building their yeshiva instead,” says Muhammad, pointing at the tall building behind the net rising above old two-story Palestinian houses.

“No Palestinian can access the part of the city seized by them. Even Palestinians living in Israel cannot get there. Even Palestinian parliamentarians have to request permission, which is not promised to them either,” he adds.

He takes me farther down the street into a similar dead end:

“This used to be a bus station and one was able to take a bus to Amman,” he says. “That was before the occupation; and even after the occupation the living wasn’t that bad. Things changed after Goldstein’s massacre. Even azan in the Ibrahimi Mosque is now prohibited,» complains the old Palestinian.

«This used to be a lively street, up until the year 2000, and now it’s empty. There’s no transport or tourism. Israel killed this city, and they want us gone from it. I am not afraid, I’ve got nothing to lose. We Palestinians have nothing to lose anymore,” he explains.

 

I pull my headscarf over my hair, and start walking toward the dead street.

“It’s dangerous to go there like this, they won’t let you though,” the Palestinian women warn.

“We’ll see,” I replied.

Five hundred meters later I see the first checkpoint, with Israeli soldiers sitting on chairs. They flip my journalist ID back and forth, make a call, and let me through.

I walk past empty buildings with Israeli graffiti on them. Here and there you can see Palestinian families holding on to their apartments on second floor. They have barred windows, and posters with calls to the international community, the UN and mankind. The entrances are walled up, so they can only leave their apartments by going into the Palestinian area.

Occasionally you run into settlers, most of them carrying arms. Schoolgirls pass by. Nobody wants to stop and answer questions; instead they speed up and turn their faces away from the camera. An American tourist couple leaves the settlement.

To your right, you can see buildings seized by settlers, and to your left, an old cemetery. And up the hill there’s a Palestinian village.

 

I climb up a wobbly staircase to look at the graves, but the access to the cemetery is blocked by coils of barbed wire everywhere.

I see people gesturing and yelling something from the hill road. Finally I realize that it’s some Palestinian teenagers who want to know who I am and whether I understand how dangerous it is for me to be there wearing a head scarf, and that I could be taken for a Muslim or a Palestinian. They mimic shooting a rifle to demonstrate what could happen to a Palestinian woman.

But the soldiers don’t even look out of their large checkpoint. The atmosphere of dormancy and inertness is all around.

A soldier walks past me toward the wall between the battlements and the city, turns round the corner, and a minute later walks back. He appeared to be going to the toilet.

Two hours ago, I was talking to old Muhammad on the other side of this very wall, and he was telling me that Israel had killed the city. What was the purpose of that? To kick Palestinians out of their homes, to take away their jobs, and to pee in old Palestinian backyards, and to throw garbage on their heads?

Certainly settlers don’t think about it in these terms. They believe this land belongs to them by the word of God, and their graffiti claims their right to it.

 

Withered symbol of meeting

The Monastery of the Holy Trinity is located at the other end of Hebron. The gate is locked, and the Palestinian gatekeeper pretends not to notice us driving up to the gate and honking.

Finally, he comes up to us and says that he can’t let anyone in, because Israeli soldiers are coming soon. He leaves, but comes back in a bit, opening the gates and asking us to finish up quickly.

A road approximately 1km long leads through a grove to the monastery. A small group of Russian pilgrims from Moscow are praying along with the priest inside the church.

Young novitiate Dmitry has been here for three years. He was born in Sochi.

Novitiate Abraham first came here in 1993. He returned after the monastery, formerly owned by the Russian Orthodox Church Abroad, came under the jurisdiction of the Russian Orthodox Church.

He recalls that in 1997 and 2000 the late Patriarch Alexy came here.

Orthodox Christians don’t have it easy in the Holy Land either.

 

“You have to wait for a year and a half for a religious visa, it’s very hard to get. But it allows you to travel all over the country,” Abraham says.

“We are not allowed into the settlement, and they spit in our face in synagogues. The elderly spit on the ground, and look upset when we smile. The young ones spit right in our faces…” Abraham says.

He visited the Ibrahimi Mosque a number of times and prayed there before it was divided into two parts. He visited it afterward as well.

He doesn’t recall there being problems with the Palestinians.

“The mosque didn’t use to have partitions, you could pray anywhere. On the Muslim half of it people are still friendly and kind,” Abraham tells us.

“We live with Muslims around – in our part of town there are no Jews or Christians,” he explains.

He says that no one has gone down the caves where the patriarchs’ graves are for many centuries.

 

“The caves were closed in 1470, but people still throw coins and notes in the wells. They disappear, so I guess someone picks them up,” he says.

He explains that the Oak of Mamre, which is said to mark the place where Abraham entertained the three strangers, is on the territory of the monastery.

“Jews come to the Oak to pray. Back when it was allowed to come close to it, they used to put notes into the bark… It’s some kind of new paganism, like with the Wailing Wall,” Abraham says.

“The oak withered in 1996, and in 1997 the Palestinian authorities gave this whole territory with the Oak, the garden and the monastery to the Russian Orthodox Church. It’s a very strong tree – you can do whatever you like to it, even burn it, but still new sprouts appear.”

I walk up to the Oak of Mamre. There are no new sprouts.

It’s hard to get rid of the thought that the very symbol of Abraham meeting the three angels has withered and died.

The dead tree is surrounded by a fence. There are baskets with acorns next to it, a memento for visitors if they want one. The oak has not produced a single acorn for a long time, but there are other oaks growing nearby, and their acorns are gathered for tourists and pilgrims.

 

The siren wails and the brakes screech as a number of Israeli military cars stop in front of the oak, forming a semi-circle and cutting off the road. Soldiers and officers take pictures with the oak in the background, laughing and joking about, talking via radio.

I approach them and ask if any of them speak Russian.

Private Dima has blond hair and doesn’t consider himself a Jew. He repatriated with his family after the collapse of the USSR. His mother is Christian, and she went to live in Spain, while he and his father remained here. They live close to Hebron, and this is where he serves, too.

“We just came here for an excursion. No one is religious in my regiment. This is never going to be over. This conflict is 2,000 years old. All the problems arise from the settlers, they’re very zealous,” Dima says.

The part where the army protects the settlers, including in Hebron, he considers “a political issue.”

“What’s the point in talking about politics?” Dima asks.

The soldiers step back to let through my Palestinian guides in their car. We leave the premises of the monastery, and see a group of Palestinian boys outside the gates, waiting to throw the stones they are holding at the Israeli soldiers.

http://rt.com/op-edge/261753-hebron-israel-palestinians-settlers/

0 comments

Флотилия-2015 на прорыв блокады Газы

Новая флотилия свободы стартовала.
Четыре года прошло со времени предыдущей попытки.
За это время блокада сектора ‪#‎Газы‬ стала чудовищной. ‪#‎Блокада‬ длинной в 9 лет, с перерывом на два года от победы ‪#‎Тахрира‬ до трагедии ‪#‎Рабаа‬.
‪#‎Хунта‬ ‪#‎Сиси‬ держит в жесточайшей блокаде весь ‪#‎Синай‬, не только Газу. ‪#‎Рафах‬ с египетской стороны они намерены превратить в развалины. Тоннели, по которым блокадникам поступало все — от тетрадей до еды — разрушены.
55 дней израильских бомбардировок прошлым летом — без всякой людской и международной помощи — палестинцы выстояли.
Помощь у них от Всевышнего. Иного объяснения просто нет.

Четыре года все воевали со всеми, чтобы забыть само слово ‪#‎Палестина‬.
Четыре года множество мусульман убивали друг друга, ни одного слова не проронив о палестинцах и Палестине. Ни одного выстрела по Израилю.

Самый большой лагерь палестинских беженцев под Дамаском ‪#‎Ярмук‬ превращен в ‪#‎Сталинград‬ и ‪#‎освенцим‬ — его бомбили, людей морили голодом, пытали…
В этом виноваты все.
Больше нет правительств, которые сохранили свои перышки чистыми — в том числе из тех, кто на словах за Палестину.

И вот…
Первое судно вышло из Швеции. Будут и другие суда.

Не сомневаюсь, будут предательства фиктивных друзей, будет много лживых слов мнимых помощников, куча провокаций…
Нападет ли ‪#‎Израиль‬ на корабли, как в 2010?
Испортят ли израильские шпионы лопасти и днища корабликов, как в 2011?

Люди, что идут во флотилии, идут против всего мира, который вольно или невольно убивает палестинцев. Они идут за совесть, а не за страх, славу или деньги.
Изучать свойства и намерения зла оставим носителями и адвокатам зла.

Те, кому охота направлять души на защиту или против права пожилого господина в худших традициях позднего сccр жениться на бесприданнице — флаг вам в руки. Те, кому охота погружаться в пучину нациебесия — удачи. Те, кто врет, что «у нас» — «тоже палестина», тоже белый фосфор — знают цену вранью.

Важно — намерение.
Намерение свободной флотилии — идти на прорыв блокады.

‪#‎freeGaza‬ ‪#‎Palestine‬ ‪#‎Israel‬

http://kavpolit.com/blogs/nadezhda_kevorkova/15354/

0 comments

С чего началось изгнание палестинцев

Деревни Дейр Ясин больше не существует ни в реальности, ни на карте. На этом месте – одно из сотен израильских поселений.

Во время ливанской войны 2006 года в Бейруте я познакомилась с пожилым палестинцем, гражданином Канады, который много раз приезжал в Иорданию и пытался пройти через КПП в Израиль. Его родители – из Дейр Ясин. И ему хотелось взглянуть на родные места, которые, как ему кажется, он узнал бы. На тот момент ему это так и не удалось.

Мне хотелось побывать в этом месте. Я представляла себе живописные развалины с табличками о том, что здесь произошло. Зная о стремлении израильтян помечать географию своих побед, мне казалось, что уж здесь-то я точно найду какой-никакой мемориал. Ведь именно на этом месте им удалось сделать так, что палестинцы сами покинули свои дома, освободив место для новых поселенцев.

Все оказалось совсем не так.

Символ катастрофы, которую нельзя называть

Мимо того места, где стояла Дейр Ясин, едет каждый турист и паломник на пути из аэропорта в Иерусалим. Но гиды о ней не рассказывают.

На подъезде к Иерусалиму справа на холмах располагается безликое, как и большинство израильских поселений, скопление новеньких многоэтажных домов.

В новой израильской географии это всего лишь район Иерусалима Хар-Ноф.

Так выглядит обычное поселение, построенное на месте палестинской деревни Дейр Ясин. Фото автора

С 18 ноября 2014 года он включен во все речи гидов: западным туристам и паломникам в подробностях описывают, как арабские террористы напали на синагогу и топорами зарубили четырех молящихся, а еще один умер в больнице. При этом гиды избегают упоминать арабское название этого места.

9 апреля 1948 года деревушка стала символом Накбы (катастрофы) – так палестинцы называют свое изгнание. Само слово «Накба» появилось в 1948 году благодаря историку Constantine K. Zurayk, написавшему книгу об изгнании 750 тысяч палестинцев.

Ежегодно 15 мая палестинцы по всему миру вспоминают эту дату минутой молчания. Символом Накбы стали ключи от палестинских домов, которые они покинули и большая часть которых ныне разрушена. Ключ – символ надежды, что они вернутся. Лишь символ, потому что более 400 палестинских деревень были разрушены до основания, и нет больше дверей, которые можно этими ключами открыть.

Слово «Накба» запрещено в Израиле – его нет в учебниках, его нельзя употреблять в публичных речах, заметках и лозунгах. В учебниках для палестинских школьников нет упоминания ни о Накбе, ни об изгнании, ни о Дейр Ясин. Превращение палестинцев в народ беженцев началось именно с этой деревни.

254 убийства по плану устрашения

Парадокс истории в том, что Дейр Ясин была сугубо мирным анклавом. Община заключила мир с соседним еврейским поселением, ее жители не принимали участия в восстании против оккупации, не собирались никуда бежать от новоприбывших переселенцев.

Между тем отряды еврейских парамилитаре во главе с Менахемом Бегиным (организатор взрыва в отеле «Царь Давид» в Иерусалиме в 1943 году, командир отрядов «Иргун», премьер-министр Израиля, лауреат Нобелевской премии мира в 1978 году) приняли решение захватить эту деревню. Они вошли в нее и закидали жилые дома гранатами, убивая жителей.

Более сотни человек взяли в плен и расстреляли. За один день были убиты 254 человека — примерно треть ее жителей, преимущественно женщин, детей и стариков. Кладбище, где были похоронены жертвы, стерто с лица земли, как и сама деревня, мечети, школы и дома.

Остатки палестинского дома Дейр Ясин. Фото автора

Весть об этой резне облетела все арабские селения. Палестинцы убеждены, что такое немотивированное и спонтанное убийство было продуманным планом устрашения – чтобы остальные арабы снялись с места и бежали, и не пришлось бы особо тратиться на зачистку. В определенном смысле план сработал – 750 тысяч (или около 80%) палестинцев стали беженцами.

Вернуться сюда им уже не позволили. Дома снесли, а на их месте за десятилетия возвели по льготным ценам жилье для религиозных поселенцев. Здесь множество синагог, учебных заведений. Улицы пустынны, и только палестинцы с Западного берега работают на строительстве новых домов для поселенцев.

Сейчас в Дейр Ясин не живет ни одного палестинца. По склонам холмов с большой трассы можно видеть несколько старых построек, у них давно другие хозяева.

Лучше не перебивать

Полтора часа мы ездим по Дейр Ясин в поисках хоть какого-то следа палестинского присутствия. На самом высоком холме среди деревьев за забором можно разглядеть несколько старинных построек, явно отличающихся от нового израильского архитектурного стиля. Никакой таблички, никаких мемориальных досок.

Ниже по склону – учебные заведения новой постройки, для детей поселенцев.

Я выхожу из машины и начинаю фотографировать. Разрешение и аккредитация у меня есть. Охранник детского сада бежит за мной под дождем, заметив, что я фотографирую ребятишек. Требует показать документы.

Ему 37 лет, женат, детей нет. Демонстрирует свой пистолет. Поселенец, религиозный, с пейсами и в кипе. Поверх одежды надета белая рубаха с обозначениями его службы. Стоит под дождем, даже не ежась. Внимательно осматривает мои журналистские документы. Отказывается провести меня хоть в какое-то помещение: «Я не могу этого сделать, но мы можем поговорить под деревом».

67 лет назад на месте этого детского сада жили палестинцы, но детям в Израиле об этом не рассказывают. Фото автора

От дождя дерево не защищает. Блокнот намокает, фотоаппарат заливает. То и дело приезжают такие же поселенцы забрать детей из школы. Долго и неумело разворачиваются, задевают камни, чудом не цепляют другие машины. Предлагаю моему собеседнику помочь парковаться. Тот начинает делать знаки незадачливым водителям.

Приезжает рабочий – в кипе и комбинезоне, тоже поселенец. Показывает документы, охранник пропускает его в школу: «Нет, он не может с вами поговорить. И фотографироваться он не может, потому что он должен починить принтеры, и у него ограничено время».

Похоже, охранник просто не хочет ни с кем делить шанс поболтать с журналистом. Возвращает мне пресс-карту.

— А, вы из России? Мои прапрадеды тоже оттуда. Они уехали в Америку, а я уже здесь родился.

Начинает рассказывать о себе, своем образовании, занятиях спортом. Делает пассы руками, демонстрируя знания неведомой мне техники медитации, в которой он то ли тренер, то ли продвинутый пользователь. Сообщает свой вес и сколько ему удалось сбросить. Своим весом он доволен. Короче, мужчина в расцвете сил. С охотой готов отвечать на вопросы.

— Вы ведь здесь из-за убийств?

— Да. А почему вы у меня проверяете документы?

— Было подозрительно, что арабы ездят и что-то снимают.

Оказывается, он среагировал не столько на мой фотоаппарат, сколько на машину. Сквозь залитое дождем стекло определил, что водитель – палестинец.

— Я не арабка.

— Ну, так было непонятно. А потом бы мы увидели на YouTube вечером видео какое-нибудь лживое.

— Я фотографировала старые дома.

— Это все произошло не здесь, а в синагоге внизу.

— А разве тогда здесь была синагога?

— Конечно, это же было все недавно, когда двое террористов убили так много народа.

— Я хотела расспросить про 1948 год.

— А-а-а…

Мой собеседник разочарован, что я не спешу говорить про недавний эпизод. Но быстро перестраивается, приосанивается и начинает с путешествия Марка Твена по Святой земле в XIX веке.

— Марк Твен – был такой американский писатель

— Я знаю. Мы его в школе читали.

— Вы читали его записки о путешествии по Израилю?

— Читала, правда уже не в школе. По-моему, он называл это Святой землей, но был атеистом, и ему тут не понравилось.

Сохранившиеся палестинские дома отданы под психиатрическую лечебницу. Фото автора

То, что я читала очерки Твена, его не останавливает. Ему кажется, что я как-то не так читала и не на то обращала внимание.

— Марк Твен говорит, что это была совершенно пустынная земля. Еще в городах кто-то жил, а так – все было пусто. Арабы лгут, что они тут жили. Они вообще очень много лгут.

— В те времена вообще народу было гораздо меньше.

— Тут жило, по Марку Твену, всего 15 тысяч человек.

Мне кажется, я ослышалась.

— Разве Марк Твен упоминает Дейр Ясин? Не припоминаю. В этом именно месте? Гораздо меньше, что вы. Или вы имеете ввиду, что 15 тысяч иудеев жили в Палестине?

— Да нет, 15 тысяч вообще всех – арабов, иудеев, христиан, всех на всей территории. Максимум 20.

Глупо спорить. Лучше просто слушать. Такое впечатление, что есть некий отработанный текст, который тут воспроизводит всякий израильтянин, с поправкой на религиозность, светскость и страну происхождения.

Он еще раз на свой лад пересказывает Марка Твена. Эти записки, похоже, стали краеугольным камнем в заочном непрекращающемся диалоге с палестинцами.

Если начать приводить записки русских паломников, которые ходили в Святую землю с XI веке и подробно ее описывали, то израильтяне считают, что это просто очередная хитрая уловка антисемитов. Православных антисемитов. Ведь все православные таковы, хотя бы в душе, как им кажется почему-то. Вот поэтому они сочиняют, что какие-то монахи тут путешествовали и отыскали много сердечных арабов.

Лучше не перебивать.

«Евреи — милосердные люди, они не убивают просто из злобы»

Мой собеседник внезапно перескакивает на времена Ирода.

— Мы обнаружили множество свидетельств, археологических данных, что тут евреи жили и как они жили. Много монет найдено.

В шаблоне рассказа для иностранцев, если не знать деталей и не интересоваться вопросом, есть досадный сбой. Признанных археологических следов присутствия евреев старше Ирода нет, хотя израильские ученые неустанно их ищут. Иногда находят сосуд с еврейским именем, вскорости это оказывается подделкой.

Мой собеседник немножко вспоминает родоначальника сионизма Герцля, потом переходит к теме погромов. Он имеет в виду арабские погромы евреев до образования Израиля.

— Давайте перейдем к 1948 году.

Он начинает рассказ о том, как все арабские страны хотели уничтожить молодой Израиль, едва прошло три года со времени Холокоста, сбивается на описание подвига израильской армии: как ей удалось в три дня занять весь Синай, еще чуть-чуть — и взяли бы Каир.

— Так что же здесь случилось-то в 1948 году? Вот в этой деревне?

— Все очень просто, – вздыхает мой собеседник. – Здесь жили самые хорошо вооруженные люди. Их отряды постоянно нападали на евреев в Иерусалиме. В этой деревне и в соседних. Поэтому в один прекрасный момент два израильских отряда спланировали дать им ответ и решить вопрос. Они подошли к деревне и обстреляли ее. Арабы утверждают, что тут убили 500 женщин и детей, но евреи – милосердные люди, они не убивают просто из злобы, как это делают арабы, как они пришли и убили мужчин в синагоге.

— В Дер Ясин были убиты 254 женщины, невооруженные старики и дети.

— От силы 50. Они врут. Где в этой маленькой деревне могло жить столько народу?

На месте «маленькой деревни» выросло многотысячное поселение. Оно довольно обширное по площади, так что и сама палестинская деревня маленькой точно не была, тем более если ее мужчины были такими грозными нарушителями спокойствия в Иерусалиме.

В Дейр Ясин нет ни одного напоминания о том, что здесь произошло в 1948 году. Фото автора

— Поймите, во время войны гибнут люди. Они прикрываются мирными жителями. По деревне был нанесен удар, и вопрос был решен. Никто не хотел убивать женщин и детей, они просто не понимали, что за действия их мужчин может прийти ответ. Большинство арабов просто сбежали, а вовсе не были убиты.

И он снова переходит к теме победоносной израильской армии.

— А где арабские дома?

— А их нет. Все было построено потом. Они бросили свои дома и убежали.

Палестинские дома все же есть – подойти к ним нельзя, поскольку они обнесены забором. Теперь здесь психиатрическая лечебница. Еще несколько домов можно увидеть с трассы, издалека. От соседних деревушек тоже остались несколько домиков, в основном, на склонах, где поселенцы пока еще не возвели свои кварталы.

Сохранившиеся палестинские дома отданы под психиатрическую лечебницу. Фото автора

Ни одного палестинца в Дейр Ясин нет. Нет и имени этой деревни на карте – большинство арабских названий заменены на еврейские. Такова практика.

— А знают ли тут люди про резню 1948 года?

— Я же вам рассказал, как все было. Это не резня, это ответ на агрессию. Они поняли и ушли.

Наш разговор кружит по одному и тому же маршруту. Дети из школы, где этот человек работает охранником, разъезжаются по домам. Пока мы стоим, ни один ребенок не пошел пешком, сам.

Мохаммеды из Палестинской автономии

Я фотографирую лечебницу для душевнобольных – арабских пациентов там нет. Из редких прохожих попадаются только религиозные евреи, раввины в шляпах с надетыми сверху специальными шапочками, как для душа. На вопросы они не реагируют и так же не спеша удаляются прочь. Иногда они знаками протестуют, что их фотографируют, но чаще просто не замечают.

Большинство поселенцев – религиозные. Фото автора

Вокруг многоэтажных домов несколько рядов заборов, сложная система замков и кодов. В лавках торговцы – тоже религиозные евреи. И они тоже не готовы разговаривать.

Мы ездим и ездим в поисках арабских домов – но если с трассы их еще можно разглядеть, то отыскать невозможно. А на вопросы о Дейр Ясин прохожие просто не отвечают.

Единственные, кто с готовностью соглашается поговорить – рабочие-палестинцы на стройке. Они ездят сюда работать вахтовым методом с Западного берега, имеют на это разрешения, держатся за работу, потому что работы в Палестинской автономии нет. У всех имя – Мохаммед. Они опасаются, что если назовут свои настоящие имена, то у них начнутся проблемы, потеряют разрешение и работу.

Они тоже слышали, что где-то сохранились несколько палестинских домов, но никогда не ходили на них посмотреть. Из дома – на работу, с работы – на съемную квартиру. Изредка – на побывку домой.

Единственные палестинцы в Дейр Ясин – наемные рабочие с Западного берега. Их тщательно проверяют, чтобы их предки не происходили из этой деревни. Фото автора

Если палестинец бродит без видимой цели по поселению, он вызывает подозрение. Как я и мои сопровождающие.

Когда случилось убийство в синагоге, большинство уехали – и работу потеряли. На их место набрали других – благо безработица, выбор большой. Те, кто работают, проходят тщательную проверку: их предки не должны происходить из этих мест.

А те палестинцы, чьи корни в Дейр Ясин, не могут приехать сюда, даже если они живут за границей – их просто не пускают в Израиль.

Новейшая история с географией Святой земли

Синагога, где были в ноябре 2014 года убиты поселенцы, – часть большого делового центра. Пока я фотографирую, подходит охранник и любезно показывает, где лежали тела жертв, а где — убийц.

Синагога, где двумя палестинскими подростками были убиты молящиеся иудеи. Фото автора

Это были два палестинца — кузены, 22-летний Расан Абу-Джамаль и 27-летний Удай Абу-Джамаль из пригорода Восточного Иерусалима Джабель Мукабер. Они работали, по разным сведениям, то ли в магазине, то ли в кафе. И набросились на тех, кто входил в синагогу с ножами – обычными кухонными ножами. Они были тут же застрелены.

В своей деревне они – герои. Плакатами с их портретами оклеены все заборы. В конце декабря 2014 года произошло небывалое: тела были выданы родственникам для захоронения. Дом этой семьи, в обход обычной практики в Израиле и невзирая на постановление суда, не разрушен бульдозерами. В репортажах об убийстве название деревни Дейр Ясин не упоминается.

Вот такая она, новейшая история с географией Святой земли, где два народа стали заложниками чего-то, что сильнее человеческих возможностей.

Читайте эту статью на английском.

http://kavpolit.com/articles/s_chego_nachalos_izgnanie_palestintsev-16669/

0 comments

Чеченская свадьба

Александр Плющев обсуждает с Еленой Милашиной, Екатериной Сокирянской и Надеждой Кеворковой принципы брака в Чечне и судьбу одной конкретной свадьбы

http://echo.msk.ru/programs/oblozhka-1/1547570-echo/

0 comments

Deir Yassin: Where the Palestinian exile began

The most famous Palestinian village gained its notoriety 67 years ago. In one day, up to 254 of its residents were killed. Deir Yassin no longer exists – it’s literally been wiped off the map. The Israelis built one of their settlements here.

During the 2006 Lebanon War I was in Beirut, where I met an older Palestinian man, a Canadian citizen, who had traveled to Jordan many times and tried to get into Israel via the checkpoint. His parents were from Deir Yassin. He wanted to visit his home, hoping he would recognize familiar sites. He had been unable to do it at that point.

I wanted to visit, imagining there would be historical remains with signs describing what happened here. Knowing how the Israelis love to mark the geography of their victories, I was sure I would find some sort of memorial. After all, it was here that they were able to make Palestinians leave their homes, clearing the area for new settlers.

But it didn’t really turn out that way.

Every tourist and pilgrim passes former Deir Yassin on their way from the airport to Jerusalem. But tour guides fail to mention the village.

As you approach Jerusalem, you can see on your right hand side a faceless Israeli settlement – like most of them – just some new high-rises.

In the new Israeli geography, this is just another Jerusalem neighborhood called Har Nof. From November 18, 2014, Har Nof is mentioned on all Jerusalem tours. Western tourists and pilgrims are told in detail how Arab terrorists attacked a synagogue and killed four believers, and another one died at the hospital. But all the guides fail to mention the Arabic name for this area.

On April 9, 1948, the little village became a symbol of the Nakba (disaster), which is what the Palestinians call their exile.

Nothing in today’s Deir Yassin reminds of the terrible events that happened here back in 1948 (Photo by Nadezhda Kevorkova)

Nothing in today’s Deir Yassin reminds of the terrible events that happened here back in 1948 (Photo by Nadezhda Kevorkova)

The historian Constantine K. Zurayk came up with the term in his book about the exiling of 750,000 Palestinians.

Every year on May 15, Palestinians all over the world remember that day with a moment of silence. Keys to Palestinian homes symbolize the Nakba, as people left their houses, most of which are now in ruins. The key is a symbol of hope and they hope that they will come back. Over 400 Palestinian villages were completely destroyed, and there are no more doors which these keys can open.

Nakba is a forbidden term in Israel; you won’t find it in any textbooks, it is not allowed in public speeches, articles or slogans. School textbooks don’t mention the Nakba, the exile, or Deir Yassin.

The Palestinian people first became refugees in that village.

Which is ironic, because Deir Yassin was a peaceful enclave. The residents had a peace treaty with the neighboring Jewish village. They didn’t participate in the uprising against the occupation, didn’t plan to flee from the new settlers.

But fighters from Zionist paramilitary groups led by Menachem Begin (he was behind the bombing of the King David Hotel in Jerusalem in 1943, leader of the Irgun, Israeli prime minister, and the 1978 Nobel Peace Prize-winner) decided to seize the village.

They entered the village, throwing grenades at the houses and killing the residents. Over 100 people were captured and killed. Up to 254 people, mostly women, children and the elderly, were killed in one day.

The cemetery where the victims were buried no longer exists. Nor does the village itself, with its mosques, schools and houses.

The news of the massacre traveled to all Arab villages. Palestinians are convinced that this unprovoked, spontaneous attack was a scare tactic – a signal to all Arabs to leave their homes so that it would be easier for the Israelis to clear the area. In some way, this plan worked, as about 80 percent of Palestinians became refugees.

They were not allowed to return. Their houses were demolished, and new houses were built in their place – cheap housing for the religious settlers. Here you can find plenty of synagogues and schools. The streets are almost empty, and only the Palestinians from the West Bank are busy constructing new houses for the settlers.

Remaining Palestinian houses rebuilt into an asylum for people with mental disorders (Photo by Nadezhda Kevorkova)

Remaining Palestinian houses rebuilt into an asylum for people with mental disorders (Photo by Nadezhda Kevorkova)

Now there’s not a single Palestinian living in Deir Yassin. Some old buildings are visible from the road that goes along the slopes of the hills. Those buildings have different owners now.

For an hour-and-a-half we drive around Deir Yassin to find at least some trace of Palestinian presence. On the tallest hill among the trees several old buildings can be seen, their design bearing no resemblance to the new Israeli buildings. No signs, no memorial plaques.

Down the hill there are recently-built schools for the children of the settlers.

I get out of the car and start taking pictures. I have permission and accreditation to do so.

Having noticed that I’m taking pictures with children in them, the security guard of the school runs towards me under the rain and demands I show him my ID.

He’s 37, married, no children. He shows me his gun. He’s a settler, and a religions one, wears payot and a kippah. A white shirt with signs of his service is pulled over his clothes. He doesn’t react to the rain at all. He scrutinizes my documents and refuses to lead me inside a room or a building.

“I can’t do that, but we can talk under a tree.”

The tree doesn’t provide sufficient cover. My notebook is getting wet, and so is my camera. The security guard gives me my press card back.

“So you’re from Russia? My great-grandparents are from there as well. They moved to the US, and I was born here.”

He starts talking about his education, about sports he did. He’s willing to answer my questions.

“You’re here because of the murders, aren’t you?” he asks.

“Yes. Why are you checking my documents?”

“I was suspicious that Arabs were here photographing something.”

Apparently, he reacted not so much to my camera as to the car, having seen through the car window in the pouring rain that the driver is a Palestinian.

“I’m not an Arab,” I say.

The only Palestinians you can find in Deir Yassin now are rotation workers from the West Bank. They are exposed to thorough checks aimed at dismissing those whose ancestors had once lived in this village (Photo by Nadezhda Kevorkova)

The only Palestinians you can find in Deir Yassin now are rotation workers from the West Bank. They are exposed to thorough checks aimed at dismissing those whose ancestors had once lived in this village (Photo by Nadezhda Kevorkova)

“It wasn’t clear. And then in the evening we’d get some lies in a YouTube video,” he counters.

“I was taking pictures of the old houses.”

“It all happened at the synagogue down there, not here.”

“Was there a synagogue at the time?” I ask.

“Of course, those two terrorists killed so many people just recently.”

“I was actually going to ask about what happened in 1948,” I tell him.

“I see…” he responds.

He is disappointed that I don’t want to talk about the recent incident. But he changes gears quickly and starts with Mark Twain traveling to the Holy Land in the 19th century.

“There was an American writer called Mark Twain.”

“I know. I read his works when I was in school.”

“Have you read his impressions on traveling around Israel?”

“I have, but that was later. I think he called it the Holy Land, but he was an atheist and didn’t like it here very much.”

The fact that I’m familiar with Twain’s work doesn’t stop him. He thinks I’ve misunderstood it or paid attention to the wrong things.

“Mark Twain says that it was a completely deserted place. There were some people living in towns, but other than that it was empty. The Arabs are lying when they say they were living here. They generally lie a lot.”

“At the time there weren’t so many people in general,” I say.

“According to Mark Twain, only 15,000 people lived here.”

I think I misheard.

The synagogue where praying Jews were killed by two Palestinian teenagers (Photo by Nadezhda Kevorkova)

The synagogue where praying Jews were killed by two Palestinian teenagers (Photo by Nadezhda Kevorkova)

“Does Mark Twain mention Deir Yassin? I don’t recall. Here, in this place? Much fewer. Or do you mean that 15,000 Jews were living in Palestine at the time?” I ask.

“No, 15,000 in total – Arabs, Jews, Christians, all of them on this whole territory. Twenty thousand maximum.”

No point in arguing, it’s better just to listen. I get the impression that there is some kind of predetermined set of phrases that every Israeli falls back on, with variations that have to do with how pious the individual in question is and his country of origin.

He retells Twain’s stories in his own way again. These notes seem to have become the cornerstone of a never-ending dialogue with Palestinians. However if you bring up records by Russian pilgrims who had visited the Holy Land since 11th century and described it in detail, the Israelis believe this is yet another anti-Semitic trick made up by Russian Orthodox anti-Semites. For some reason they believe this is what all Russian Orthodox believers are like. So they invent stories of some monks traveling here and finding a lot of kind-hearted Arabs.

It’s best not to interrupt.

The security guard suddenly jumps to the times of Herod.

“We’ve discovered a lot of evidence and archeological findings of Jews that lived here and of their lifestyle. We also found many coins.”

For those unaware of the issue and its details, the story invented for foreigners has an unfortunate mishap. There are no recognized archeological traces of Jews that lived here prior to Herod, no matter how hard Israeli archeologists search for them. They would occasionally find a vessel with a Jewish name on it, which then proved to be a fake.

He brings up the father of Zionism, Theodor Herzl, and then turns to violence of Arabs against Jews prior to the creation of the Israeli state.

“Let’s talk of the 1948 events,” he says.

67 years ago Palestinian families lived where there is now a day care facility for kids, but Israeli kids won’t learn the truth (Photo by Nadezhda Kevorkova)

67 years ago Palestinian families lived where there is now a day care facility for kids, but Israeli kids won’t learn the truth (Photo by Nadezhda Kevorkova)

He begins explaining that all Arab countries were trying to destroy the young Israeli state just three years after Holocaust. Then he jumps to describing the feat of the Israeli Army, which captured the entire Sinai in just three days, and was very close to taking Cairo as well.

“So what happened here in this village in 1948?” I ask.

“It was plain and simple. People who used to live here, in this village and in the neighboring ones, were well-armed. They would often attack the Jews living in Jerusalem. At some point, two Israeli squads decided to launch a counterstrike. They approached the village and opened fire at it. Arabs insist that 500 women and children were killed there; but Jews are merciful people; they wouldn’t kill out of anger like Arabs did when they attacked the synagogue and shot those men.”

“In Deir Yassin, 254 women, unarmed elderly, and children were killed,” I say.

“No, that’s a lie, 50 people at the most were killed. There couldn’t have been that many residents in this tiny village,” he declares.

A huge settlement for many thousands grew in the place of the former “tiny village.” It occupies quite a large area, which means the Palestinian village definitely wasn’t that small either, especially considering that its men were causing so much trouble for Jerusalem.

“You have to understand that people die during war. They hide behind civilians. The issue was settled through attacking the village. It was nobody’s intent to kill those women and children; but they didn’t realize that one day they’d have to pay for the actions of their men. Most Arabs simply fled, and avoided being killed.”

Then he goes back to the victorious Israeli army.

“And where are the homes of Arabs?” I enquire.

“There aren’t any here. All of these houses were built later. They just abandoned their homes, and fled.”

This is what the quiet settlement built where the Palestinian village of Deir Yassin once stood looks like (Photo by Nadezhda Kevorkova)

This is what the quiet settlement built where the Palestinian village of Deir Yassin once stood looks like (Photo by Nadezhda Kevorkova)

However there are some Palestinian buildings that are fenced and unapproachable, one of them, a mental institution. Some other buildings can be seen from the main road. Several houses have also remained from the neighboring villages – mainly on hills where the settlements haven’t built their sections yet.

There isn’t a single Palestinian in Deir Yassin, neither is this name present on the map. Most Arabic names have been replaced with Jewish ones. This is the way things are done.

“Are people here aware of the 1948 massacre?” I ask the guard.

“I’ve just told you how it all happened. It wasn’t a massacre, but rather a response to aggression. They realized it and they left.”

Our conversation is going in circles. The schoolkids are leaving for home after classes. As we stand talking near the school building where the man I’m talking to works, children are driven away in cars. No one goes off on foot alone.

I take pictures of the institution for mentally-challenged people. There are no Arabs among its patients. Scarce passers-by are mainly Orthodox Jews, rabbis in black hats, with special caps looking very much like shower caps on top. They ignore questions and go away as unhurriedly as they approached me. Sometimes they make signs of protest against being photographed, but more often they just pay no attention. Multistory buildings are encircled by several lines of fences, equipped with a sophisticated system of locks and codes.

Entering small street stores, you mostly see Orthodox Jews at the counter. They don’t wish to converse either.

We are circling the streets in search of Arab dwellings. It was really hard to identify them from the highway and almost impossible to find. And those people we meet don’t want to answer questions about Deir Yassin.

The only people who readily agree to talk to us are Palestinian workers from the construction site nearby. They come from the West Bank to work here on a rotational basis. All have work permits and cling to their jobs as the Palestinian Authority can’t offer them any alternative. All of them are called ‘Mohammed’ here, fearing that if they reveal their true names, they will have problems and lose their permits and jobs.

They also heard about a couple of remaining Palestinian households, but had never gone to see them. Their daily route is from home to work and from work back home, or rather a rented apartment. From time to time they make a break and go home.

Most residents are religious (Photo by Nadezhda Kevorkova)

Most residents are religious (Photo by Nadezhda Kevorkova)

If a Palestinian man is seen wandering aimlessly around the settlement, it’s deemed suspicious. Just like me and my team.

When people were killed at the local synagogue, most of them went away and lost their jobs. They were substituted with other unemployed in no time – there is no lack of labor supply and lots of people to choose from. Those who are selected, undergo a thorough background check – their ancestors can’t be born somewhere around here.

Palestinians of Deir Yassin origin are banned from coming here, even if they reside abroad – they are just not allowed into Israel.

The synagogue where villagers were killed in November 2014 is part of the vast city center area. As I walk around taking photos, a guard comes by and, obligingly, shows me where the bodies of the victims and the killers lay.

They were two Palestinians – 22-year-old Rassan Abu Jamal and his 27-year-old cousin Uday Abu Jamal from Jabel Mukaber, an Arab neighborhood in southern East Jerusalem. According to various sources, they worked either at a local shop or a café. They attacked people entering the synagogue armed simply with kitchen knives. They were shot dead immediately.

They are deemed heroes in their native village, where all the fences are covered in posters displaying their faces. In late December 2014, their bodies were handed over to the relatives for burial, an unprecedented occurrence. The family house where the cousins lived wasn’t pulled down by bulldozers, despite the court ruling and common practice established in Israel. And the murder reports don’t mention the name of the village – Deir Yassin.

This is what the modern history of the Holy Land’s geography is like – the land where two nations are kept hostage to something that is beyond human capacity.

http://rt.com/op-edge/258541-deir-yassin-palestinian-exile-nakba/

0 comments

Как быть, когда Стена плача приходит к тебе домой?

Как живется палестинцу в Иерусалиме в доме его предков с XVII века, рядом с внезапно появившейся новой иудейской святыней «Малая стена плача» и почему для палестинцев в Иерусалиме так важно не иметь штрафов и задолженностей.

Палестинцу, жителю Старого города в Иерусалиме Хадеру аш Шихаби (Khader ash Shehabi) 38 лет. Дом его большой семьи находится рядом с мечетью аль Акса – так близко, что кажется, азан звучит прямо во дворе.

15 лет назад стену в его дворе провозгласили «Малой стеной плача». И теперь непосредственно у него под окнами собирается множество израильских поселенцев на молитву.

У него пятеро детей. Самая младшая дочка выходит к отцу из глубин дома, послушать, о чем речь. Палестинские дети погружаются в политику раньше, чем начинают ходить и говорить. Просто потому, что вся жизнь палестинца от рождения и до смерти, от оценок в школе до выплаты штрафа – это политика.

«Мои предки по документам живут в этом доме с 1692 года. У нас хранятся бумаги оттоманского времени с этой датой на часть владения. Есть у нас и бумаги от 1717 года на все наше владение. Тогда весь дом был отстроен», – говорит Хадер.

Работник библиотеки аль Акты и реставратор рукописей Хадер аш Шихаби с дочкой

Его предки работали имамами в мечети аль Акса.

«Мой прапрадед был кадием аль Аксы, отвечал за исламский суд. Это подтверждено нашими историками, которые все сведения проверяют», – говорит Хадер.

Он рассказывает, что из каждой семьи Иерусалима один человек обязательно работал в аль Аксе – кто-то был садовником, кто-то отвечал за воду, свет, уборку, обновление и ремонт. Профессий много.

Он поясняет, что даже его фамилия говорит о том, что эта семья имеет отношение к святыни: «Окончание -би дается каждой семье, кто связана с аль Аксой».

В его семье хранится ключ от дверцы, за которой хранится волос Пророка Мухаммеда. Эта дверца открывалась только во время месяца Рамадан.

Чтобы пройти к Малой стене, надо миновать Железные ворота мечети аль-Акса

Хадер учился в Италии реставрации библиотечных документов и работает в лаборатории по реставрации документов в аль Аксе. Это его основная работа. А после обеда он трудится в библиотеке самого древнего хранилища мусульманских документов Khalidiyyah.

Все тяготы жизни палестинца в Иерусалиме по его жизни можно изучать, как по энциклопедии.

Хотя его семья имеет документы на дом, подтверждающие его укорененность в этом городе и в этой стране, полноценным гражданином он не является.

Из документов у него есть ID голубого цвета. Всякий блокпост по этому документу определяет его не как обычного гражданина, а как палестинца из Восточного Иерусалима, хотя в самом ID национальность теперь отсутствует.

Чтобы поехать учиться в Италию, ему нужно было получать заграничный израильский паспорт. В котором написано, что он – гражданин Иордании.

Естественно, ему, как и всем палестинцам (в отличие от израильтян), для поездки в Европу нужно получать визу. В каждом посольстве и на каждой европейской границе ему приходится объяснять, почему в его израильском документе указано, что он гражданин Иордании.

Своим детям он сделал иорданский паспорт, потому что это хоть как-то облегчит их проезд. Но не облегчит их жизнь в Иерусалиме. Это недорого для его семьи – такой паспорт стоит 50 динаров (70 долларов).

Всего его родственников этом доме 80 человек, 22 семьи. На всех у них 100 небольших комнат.

Дом

За дом он платит налог Израилю размером 9000 шекелей (более 2300 долларов). Кроме того, он платит за страховку 400 шекелей. И еще 1000 шекелей прочих выплат.

«Если ты не заплатишь что-то из обязательных выплат, то у тебя будут большие проблемы – заберут ID, лишишься дома, не сможешь жить в Иерусалиме и вообще внутри стены», – говорит Хадер.

«Внутри стены» – имеется в виду «стена безопасности», которая отделяет израильскую территорию от Западного берега и Газы. Те палестинцы, кто не имеет собственности в Израиле или теряет ее, высылаются «за стену».

Старинный дом хоть и сделан на века, но все равно требует ремонта.

Для большинства палестинцев Иерусалима ремонт – несбыточная мечта. Нечто запретное.

Хадер смог получить такое разрешение в 2004 году и сделал ремонт. Это стало возможным только потому, что его дом на учете в палестинской благотворительной организации и находится в районе аль Аксы, кроме того, у него нет штрафов и долгов по выплатам.

«Каждый день из муниципалитета приходили с ревизией и смотрели, что мы тут ремонтируем», – говорит Хадер.

«Я младший из братьев, один брат умер, трое других живут вне Старого города. Это не правило, что младший живет в отцовском доме, просто так получилось», – говорит Хадер.

Появление «Малой стены плача» стало проблемой для его семьи.

Поселенцы и туристы оставляют здесь записки

«Тяжело, но мы привыкли», – говорит он.

«Мы считаем эту стену частью стены аль Аксы. Никогда раньше здесь евреи не молились. Впервые они стали приходить сюда в 1983 году. Мы не понимали, что происходит. Это была частная инициатива нескольких человек», – говорит Хадер.

На вопрос, почему его родственники не обращались в полицию и суды, он объясняет, что делать это палестинцу вообще не имеет никакого смысла, а иностранцам трудно такие вещи понимать: «Израильский закон всегда против меня, всегда за них. Если у меня проблема с поселенцами и я звоню в полицию, то в суде решение будет всегда в их пользу».

После 2000 года начали говорить, что у него во дворе найден кусок Стены плача – «Малая стена».

«Два месяца назад повесили новые таблички, что тут они ее нашли, назвали это «древним еврейским местом». В Кнессете объявили, что аш Шихаби, то есть наш квартал и моя фамилия – это то самое древнее еврейское место. Мы считаем, что это вторжение в мусульманский квартал.

Новые таблички появились несколько месяцев назад

Евреи давно хотят купить это место. В 1983 году к моему отцу пришли с незаполненным чеком и предложили вписать любую сумму, чтобы купить наш дом. Отец отказался. Мы будем здесь, чего бы это ни стоило. Они хотят его за любые деньги. Но мы не продаемся», – говорит Хадер.

Он объясняет, что официально это место вроде бы израильским государством не считается святыней. Власти утверждают, что это частная инициатива. Но мэрия давила на палестинцев, требовала убрать строительные леса и убрала их. Теперь здесь стоят полицейские загородки. Во время молитв иудеев не охраняет армия, но охраняют частные охранники. Это место включено в программы израильских туристов.

Малая стена плача официально не считается государственной святыней

Государство

И вообще, в Иерусалиме, где нельзя повесить никаких частных вывесок, вдруг появляется табличка «Малая стена плача» – Хадер считает, что это обычная форма давления на палестинцев: сначала приходят инициативные поселенцы, а затем и государство.

Хотя Малая стена и не входит в официальный список святынь, полиция ее охраняет

«Из мэрии много раз приходили к нам с предложением ремонтировать инфраструктуру, менять трубы и так далее. Они никогда не предлагают этого палестинцам, не имея каких-то своих дальних целей. Мы отказываемся, потому что они что-то сделают, чтобы потом под любым предлогом отобрать у нас дом или перекрыть нам проход», – уверен Хадер.

Он вспоминает, как в 1990 году к нему приходил поселенец из числа тех, кто тут молился, и предлагал ему за 6000 шекелей в месяц убирать мусор после них и охранять его самого. Я отказался. Я не хочу помогать еврею, который вошел в мой дом незваным гостем. Тем более, я знаю, какая у него цель – чтобы меня здесь вообще не было», – говорит Хадер.

«По пятницам и субботам здесь много народу, три раза молятся. Нашим женщинам и детям трудно пройти, приходится пробираться сквозь них. Если кто-то из палестинцев говорит по телефону, на него шипят», – говорит Хадер.

«Разное случается, но мы не воспринимаем это близко. Хотят молиться – пусть молятся», – считает он.

«Я не чувствую себя вообще свободным. Живя в Иерусалиме, в этом чувствительном месте, где происходят столкновения палестинцев и евреев, я лишен безопасности, даже когда просто иду домой по своему двору. Как я могу себя чувствовать? Я ощущаю постоянное беспокойстве по поводу безопасности жилища и всей семьи», – говорит Хадер.

Его видение близко к тому, что обычно произносят с трибуны ООН, разных политических и миротворческих форумов и что никогда не находит воплощения:

«Я считаю, что Иерусалим должен принять и признать три религии, Иерусалим должен быть примером всему миру, но мы чувствуем на себе, как это далеко от реальности. Речь не о том, кто контролирует Иерусалим, а о том, кто и как начнет уважать друг друга».

Только на своей крыше палестинцы имеют право украсить свои стены рисунками

«Я уважаю право евреев молиться. Но им следует тоже быть вежливыми, чтобы три религии сосуществовали. Мусульмане и христиане друг с другом уживаются мирно», – считает Хадер.

«Проблема пришла просто в мой дом. Он оказался на месте, где внезапно может начаться столкновение. Мне в любой момент могут сказать, что это их вход, и перекрыть улицу. Со многими так и произошло. Но это вход в мой дом – как мне его уважать после этого?» – удивляется Хадер.

Этот старинный дом со сводчатыми потолками и узкими лестницами, во дворе которого внезапно открылась древняя иудейская стена, стал не просто тревогой отдельной семьи. Он превратился в один из четырех главных на сегодня пунктов переговоров с израильтянами по поводу того, как разграничить святые места.

Переговоры по аль Аксе – неразрешимая проблема. Похоже, что и переговоры по этому крошечному двору вырастают в нечто подобное.

Фото автора

Английская версия статьи

http://kavpolit.com/articles/kak_byt_kogda_stena_placha_prihodit_k_tebe_domoj-16625/

0 comments

НОРМАЛЬНО, ГРИГОРИЙ?

Распутин приближается к лику святых

На днях приехал один знакомый француз, пошел погулять, забрел в церковь, увидел лик Григория Распутина и задал нехороший вопрос: «Это ваш новый святой?».
Скажите, разве русскому человеку удивительно увидеть в храме икону с Григорием Распутиным или книжку о святом старце? После грандиозной «находки» царских останков, сомнений в их подлинности, долгих экспертиз, которые ничего не подтвердили и не опровергли, после внушительного мероприятия по захоронению праха, в идентичности которого толком никто не уверен, после причисления царской семьи к сонму русских святых на волне свидетельств о плачущих иконах, явлениях и исцелениях — после всего этого… Конечно же, неудивительно!
А вот француз стал звонить, спрашивать, интересоваться, задавать неприятные вопросы: как стать русским святым? Достаточно ли для этого близко стоять к власти, хорошо и много выпивать, ловко обращаться с женщинами, уметь пристально глядеть на министров? Или еще чего надо и где этому обучают…
Нехорошие вопросы. Иностранные.
Не надо нам нарушать нашу духовность, которую мы тут по крупицам восстанавливаем. Не надо проверять нашу интуитивную гармонию порченой иностранной алгеброй.
Вот и в патриархии теперь есть не только комиссия по канонизации, но и комиссия по чудесам — рассматривает чудеса ложные и неложные. Там все взвесят и сосчитают, если надо.
Беда только в том, что работы этих комиссий проходят в обстановке глубокой тайны. А плоды их трудов не обсуждаются — народ ставится перед фактом. И все! Церковная дисциплина в современной трактовке не предусматривает сомнений. Так что не исключено, что пока кандидатура Распутина не рассматривается, но когда будет дана отмашка, архиерейскому собору придется проголосовать единодушно за его святость. И изумленные, но послушные люди будут раскупать софринские иконки, приговаривая: «Спаси и сохрани, святый отче Григорий!»
Кто десять лет назад мог представить храм Христа Спасителя с полным составом правительства внутри? Или патриарха рука об руку с президентом? Или демонстрацию с царскими портретами? Или очередь к мощам? Однако теперь это всего лишь заурядные новости дня.
Вот так вот, не представляя, дожили. Очень не хочется дожить до канонизации Григория Распутина, о которой будет объявлено в вечернем выпуске.

       Портрет святого распутника
В прекрасно отреставрированном храме святителя Николая в Малом Ваганькове, за высокой, красивой и крепкой оградой, в самом центре Москвы, за домом Пашкова и Румянцевской библиотекой, среди старых и новых икон стоял портрет Распутина. Добротный поясной портрет мужика в черной рубахе, волосы в скобку, с едва заметным сиянием вокруг головы. Живопись русской школы по классу гиперреализма. А поодаль — икона. Мало ли икон! Но эта — особенная: старец Григорий вместе с царем Иоанном Грозным, в этом храме молившимся. Царь, между прочим, приказал вырезать изрядно народу православного, удавить митрополита Филиппа, сына убил в припадке гнева. Не иначе как клевещут враги — ангельского нрава был государь, что твой Григорий.
Иконы Грозного уже нет в храме — ее подарили (или сослали?) знаменитому старцу Николаю, живущему на острове посреди Чудского озера и исцеляющему бесноватых. Есть такой жанр целительства, неверующих просят не беспокоиться. Икона теперь, как рассказывают, мироточит, и даже одна одержимая бесом возле нее оздоровилась.
Для справки: ни Григорий, ни Иван Грозный святыми не являются. В Церкви допускается молитва О ЧЕЛОВЕКЕ, пока он не является чтимым. Местное почитание дозволено по разрешению правящего архиерея, а там уж возможно и ходатайство о прославлении. Если все эти ступени пройти — полноценный святой. Нет — на нет и суда нет.
Скажем, духовные чада отца Александра Меня служили молебны об убитом, но их за эти действия сильно ругали «жидовствующими». А вот обновленческий митрополит Александр Введенский велел написать икону своей матери, причислил ее к лику святых и ей молился. Но это все так, орнамент. Вернемся к портрету.
Чтобы не привлекать внимания — храм все-таки, место, открытое для посетителей, и не все обладают промыслительным даром, — портрет Распутина перенесли в алтарь, потому как много стало любопытных с ненужными вопросами.
При мне, нежеланном свидетеле, портрет вынесли из алтаря и фотографировали. Собственно говоря, мне просто повезло. Показать отказывались, разговаривать не хотели. Но фотограф пришел — не гнать же из храма? Так что я рассматривала изображение старца, а мне нехотя цедили ответы, поминая недобрым словом все СМИ.
Картина составилась следующая. Лик Григория здесь неспроста. Григорий Распутин — человек святой жизни, оклеветанный врагами России и Христа. Так же оговорен, как Иван Грозный и Иосиф Сталин. То, что он свят, очевидно для прозорливых людей. И грядущее его прославление только расставит все по своим местам для темных и несведущих.
Портрет этот принадлежит частному лицу, в храме находится на хранении, в алтарной ризнице, иконой не является. «Почему он в храме — не ваше дело».
Все, тема закрыта. Частный портрет частного лица. Висит же по храмам фотография патриарха, и никто не воспринимает ее как неподобающий элемент убранства. Однако фигура и ореол Распутина таковы, что недоумение рождается в умах церковных и нецерковных людей.

       Как это делается
Не далее как летом в святцах Русской православной церкви появилось более 1000 новых имен! Среди них — царская семья. И вот на наших глазах незаметно, подспудно начинает виться веревочка крепче каната, которая свяжет царственных мучеников с самой темной фигурой начала ХХ века. Мы не успеем оглянуться, как эту тень обелят, умастят — и пойдут от храма к храму с образами «великого прозорливца Земли Русской».
Можно с уверенностью утверждать, что Григорий Распутин остался в памяти народной как интригующий простотой проходимец. Практически любой россиянин старше 15 лет что-то скабрезное и жуткое из русской исторической драмы помнит. Фамилий, как известно, зря не дают, тем более клички. Распутин — прозвище, от которого Григорий Ефимович не отказывался.
Если бесхребетного, переменчивого, несмелого монарха можно назвать «человеком сильной воли», то и продажного, хитрого, вероломного, корыстного сластолюбца и развратника, присосавшегося к трону проходимца можно именовать красивым и многозначным словом «старец».
Над этой интересной во многих отношениях трансформацией работает парадоксальный православный писатель Олег Платонов, автор труда «Жизнь за Царя (правда о Григории Распутине)». На эту же тему книжки «Оклеветанный старец (правда о Григории Распутине)», составитель некто И. Евсин, и «Друг царей» Н. Козлова (псевдоним А. А. Щедрина, разрабатывающего эту тему более 10 лет). Путаные и сумбурные речения самого «старца» тщательно собраны и растиражированы: Г. Е. Распутин-Новый «Духовное наследие (Избранные статьи, беседы, мысли и изречения)», «Избранные мысли, письма и телеграммы Царской Семье (собственноручно переписанные на память Августейшими Адресатами)».
Любопытно, что биография Распутина еще не до конца выбелена, даже даты его рождения не совпадают. Трудно освободиться агиографам от свидетельств дочери, много написавшей о папаше уже в эмиграции. Еще труднее обойти обширные полицейские донесения о тайной жизни царского любимца: имеются подробные сухие отчеты о том, кто приходил к нему, куда он сам ездил, в каких ресторанах буянил, сколько женщин жаловались на изнасилования и побои.
Но работа идет. И в итоге ее мы увидим чистый и незамутненный облик ангельский. Дайте время.

       Справка о праве верующего на свободу
Даже в самом сердце Церкви за человеком сохраняется некоторая свобода почитать того или иного святого или не почитать. Скажем, два заклятых врага, лютых противника — Нил Сорский и Иосиф Волоцкий — оба святые. Нил выступал против богатства монастырей, против их земельных вотчин, права владения крестьянами и особо яростно — против сожжений еретиков. Нил проиграл по всем статьям и удалился в далекий скит, где и умер. Его враг Иосиф победил: монастыри богатели, еретиков судили и сожгли.
Редкий христианин безразличен к этой паре — всегда выбирают одного, и по тому, кого именно, можно многое сказать о человеке, его политических и человеческих приоритетах.
Нынешние иерархи предпочитают отмалчиваться по вопросу о Распутине. Лишь митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай ясно обозначил свою позицию, написав краткое предисловие к книге И. В. Смыслова «Царский путь», в которой поставлен вопрос о правомочности канонизации царской семьи и Распутина, о последствиях такого шага. К слову сказать, Смыслов — это тоже псевдоним, вот как страшно теперь в России ставить под сомнение святость царя. И митрополит Николай, единственный последовательный противник канонизации, сам неоднократно шутил, что смелость его — от старости, бояться ему, ветерану войны, уже нечего.

       P.S.
Когда я уходила из храма святителя Николая, мне указали на царский бюст в церковном дворе и шепнули: «Мироточит!» Я постояла, посмотрела, никаких следов мироточения не увидела, но на это ответ известный: «Только чистым душам открывается! Вы же не напишете, что библиотека нас гонит, что ни телефона у нас нет, ни туалета, ни воды! Масоны там наверху договариваются, а мы — им помеха, вместе со святым старцем!»

8 февраля 2001 года

http://www.novayagazeta.ru/society/14228.html

0 comments

ЖЕЛАННЫЙ ГОСТЬ ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТОВ, ОПАСНЫЙ КОНКУРЕНТ ЦЕРКВЕЙ

 Глава Ватикана прибыл на Украину. По программе он в течение трех дней пробудет в Киеве, а затем еще два дня во Львове.
Никогда еще нога римского епископа не ступала на эту землю, если не считать сосланных, согласно легенде, в Херсонес Климента I и Мартина.
Ситуация в стране, где гостит Иоанн Павел II, более чем сложная, причем не только в аспекте религиозном, но и в экономическом, социальном и политическом. В сознании элит визит политика такого уровня — признание значимости и достоинства страны. Недаром лидеры ищут аудиенции в Ватикане и стремятся заполучить его главу в гости. Горбачев в I990 году нанес визит в Рим, и была решена судьба сотен тысяч греко-католиков. Нынешний визит впрямую связывается с продвижением НАТО на Восток, равно как и с урегулированием религиозной ситуации. Путин тоже побывал на приеме у Иоанна Павла II и заявил, что будет рад его визиту в Россию, но желал бы заручиться согласием патриарха.
Возможно, мы наблюдаем своеобразную репетицию грядущего визита Папы в Россию.
Расклад религиозных конфессий многообразен. Кто и чего ждет, кто и почему противится этому визиту на Украине?

       НАША СПРАВКА
В отличие от России, где христиане представлены преимущественно РПЦ, на Украине серьезным влиянием пользуются пять церковных институтов. Они таковы:
Украинская греко-католическая церковь — образовалась в результате Унии (союза) православных Галиции с Римом в конце XVI века. В 1946-1990гг. УГКЦ существовала в подполье, более 100 тысяч верующих были репрессированы в ГУЛАГе. 3,5 тыс приходов.
Римско-католическая церковь — католики, в основном поляки.
Украинская православная церковь Московской патриархии (УПЦ МП) — подчинена Москве. 9 тыс приходов из 19 тыс в РПЦ.
Украинская православная церковь Киевского патриархата (УПЦ КП) — образована в 1992 году при поддержке президента Кравчука. 3 тыс приходов.
Украинская автокефальная православная церковь — отстаивает право на национальную церковь с1921 г. В 90-х годах патриарх Димитрий завещал автокефалистам воссоединиться с УАПЦ в изгнании. 1тыс приходов.
На официальных мероприятиях всеукраинского масштаба, к примеру на президентских инаугурациях, все главы конфессий стоят плечом к плечу.

В списке стран, которые посетил Папа Иоанн Павел II, Украина — 122-я.
Украинцы — народ неунывающий, «незалежность» даже сквозь призму нищеты прибавила им энергии.
…Смотреть на святого отца могут лишь те, кто получил специальное приглашение. Его распространяют по приходам. Милиция в полной готовности: «Видать, сильна Украина, что сам папа едет». Газеты печатают подробности: маршрут кортежа, что он подарил детской больнице, сколько паломников ожидается.
       Достоинство претерпевших (униаты)
       Самые последовательные, противники большевиков, униаты и прочие «фашистские прихвостни», — дождались праздника на своей улице. Большинство западенцев — греко-католики. Они сохранили восточный обряд и признали главенство Рима. Они стали врагами православным и пасынками Рима. Они сражались с немцами четыре года, когда рейхом была похоронена идея украинской независимости. Они сражались с большевиками пятьдесят лет.
Кардинал Любомир Гузар, вернувшийся из эмиграции на родину, усталый и обаятельный старик, для которого приезд папы — оправдание мытарств народа, погребенного в лесах и лагерях НКВД. Он спокойно перечисляет, сколько храмов возвращено, сколько священников вернулись в лоно унии. Это цифры и факты. За ними — недавние драки в храмах, раздоры между соседями, дележ утвари, изгнания священников. Но полвека лжи и доносительства — это то же цифры и факты.
«Должны пройти годы».
Эту фразу произносил КАЖДЫЙ, с кем я разговаривала. Каждый не надеется собственными глазами увидеть умиротворение — ведь эти годы ДОЛЖНЫ ПРОЙТИ.
Единственный человек, кто не произнес этих слов, — отец Кен Новакивский, глава оргкомитета визита. Канадец, очень бодро и с американским размахом осуществляющий подготовку. Шикарный офис, ультрасовременное оборудование, контакты, которыми он щедро делится.
— Приятного ланча! Приятного уикенда!
— Никаких протестов евреев по поводу беатификации униатских мучеников мы не получали.
И его секретарь связывает меня с раввинами.
— Церковь Святого Владимира не видна с того места, где святой отец встретится с паствой. Нет-нет, ее не будут сносить, она совершенно не мешает. — И он очень подробно рисует схему местности и план самого храма, который принадлежал Московской патриархии, а затем был передан «раскольникам» Филарета.
— Збигнев Бжезинский, равно как и Ярослава Стецько, не приглашены святым отцом. Святой отец никого не приглашает. Они — гости Киева и Львова.
И я мгновенно получаю телефоны знаменитой пани Славы. Ее муж был сподвижником Бандеры и главой правительства в изгнании. Они оба тридцать лет работали в глубочайшей конспирации. Муж умер, она вернулась.
Сейчас для униатов страдания позади, сейчас — предвкушение триумфа. И можно забыть, что курия снова вычеркнул имя митрополита Андрея Шептицкого из списка святых…

       Гнев претерпевающих (православные Московского патриархата)
       Епископ Львовский Августин, сухой, быстрый, за словом в карман не лезет. Сломанная нога — не помеха, перемещается на костылях бодрее иного здорового. В кабинете висит карта мира — и до всего на этой карте ему есть дело. Из-под рукава подрясника видна тельняшка, на столе и по стенам — модели самолетов, награды, грамоты.
— Я же еще и военный епископ, и духовник крестного хода.
Того самого, что так любят показать по ТВ как страшилку. Между тем люди идут из Крыма, сейчас — в Луганске. Шлют епископу депеши. Это не крестный ход в центре Москвы. Это опасный рейд по враждебной территории.
Владыка Августин управляет самолетом, катером, прыгает с парашютом, имеет фельдшерское образование и нереализованное пристрастие к медицине, посещает тюрьмы, военные части, еженедельно собирает священников, отдельно — матушек. Когда он пришел на львовскую кафедру в 1992 году, епархии не существовало, все было разорено, осталось семь священников. Сейчас — 70.
— Если бы я мог вывести 10 тысяч человек на улицу, я бы их вывел. Но им жить. Многие боятся. Так что сам я уеду. Не хочу сидеть тут, как под домашним арестом. Когда 10 лет назад патриарх Алексий приезжал, так можно было протестовать, и это не считалось узостью. Я считал Гузара своим другом, но тут он раскрылся. Оказывается, и Филарета он признает, и автокефальников. Оказывается, никто приходы силой не отбирал, не было давления на власти. Что ж, всегда лучше знать, кто и что думает на самом деле.
Он досконально знает каждый случай насильственного отнятия храма. На него самого поднимали руку. Восемь лет он просит, чтобы дали место для строительства кафедрального собора. От отчаяния написал письма всем послам исламских стран, чтобы посодействовали, раз позволение на строительство мечети дано. Посол Турции отозвался: «Уважаемый владыка, непременно замолвлю слово, как только представится возможность».
— Униаты 400 лет надеялись, что плен окончится и они «ужо покажут!». Вот плен кончился — и они не лучше палачей. Уния — это факт. 10 лет назад был вариант мирного решения, но его никто не захотел. Христианство на Западе увядает, ищет, где подпитаться. Галичина — как свежее вливание, но им всегда будут указывать на их место. Я помню, как однажды некий ксендз запретил униатам в его храме тайно обедню служить. Те говорят: «Так никто ж не узнает!» А тот в ответ: «Я не хочу унижать достоинство костела!».
Москалей бьют за то, что они пришли как оккупанты полвека назад. А украинцев с их украинскими молитвенниками гонят из москальских храмов.
— Нет в украинском слова «отец», что ж они его оставили? Написали бы «батько». Зачем «чрево» заменили на «лоно»?
Там, в Западенщине, одинокий епископ бьется против всех — против власти, против законов, которые отменяются по слову мэра, против отделов по делам религии, оставшихся с советских времен, против управляемых «по звонку» судов, против доносов.
Это — война. И тупик, в который правда истину загоняет.

       Святая простота (автокефалисты)
       Львовскому Успенскому братству 400 лет — столько же, сколько и унии. Это был православный ответ Украины Риму. Без всякой московский подсказки. Братство никому не подчиняется, ни от кого не зависит. «Слава Иисусу!» — «Вовеки слава!» — так они приветствуют друг друга.
Их прогнал неистовый владыка Августин, когда они пришли смиренной толпой просить аудиенции. За Августином — правда московского православия, за ними — надежда на независимую украинскую церковь. Даже Вселенский патриарх Варфоломей, чьего приезда они ждут, как униаты — приезда папы, не спешит.
— Епископы думают одно, говорят другое, делают третье. И становятся князьями. Хотят слепого повиновения, чтобы миряне приходили, жертвовали деньги, тихо молились — и все. Хотят, чтобы иконы сияли, золото блестело, доход был. Покойный патриарх Димитрий сказал однажды: «Владыки приходят и уходят, священники приходят и уходят, а братство остается. Вы, владыки, не гневайтесь, вы — корыстолюбцы».
Хрупкая пани Люба, а говорит как Шевченко. Или Лютер?
— Независимая Украина под гнетом нищеты. Независимая Церковь поделена между Филаретом и униатами. Вот я все думаю: почему патриарх Филарет не заявляет о выходе из Русской церкви? Его и отлучили, и сана лишили, а он молчит. Наверное, ждет, когда всех объединит и приведет под Московскую патриархию. Тогда ему и анафему снимут.
— Почему на папу не надеетесь?
— Каждый папа служит двум господам — власти, а потом уж Богу.

* * *
Папа приехал и уедет. Украина останется со своими страстями, с пафосом обличения. И все же в ней неискореним дух братства, потребность свободы и опыт терпения. То, чего почти не осталось в дряхлеющем мире.

 

КИЕВСКИЙ РАСКОЛЬНИК — ГОЛОВНАЯ БОЛЬ МОСКВЫ

 

 

Патриарх Филарет (Денисенко) — глава УПЦ КП. Предан анафеме Московским патриархатом

       — В ваши планы входит встреча Папы Римского?
       — Нет. Почему патриарх должен встречать папу, которого патриарх не приглашал? Папа приезжает по приглашению президента.
       — Вы разделяете мнение многих православных о том, что папа — еретик?
       — Православная церковь признает только те догматы, которые были сформулированы в I веке и на семи вселенских соборах. Так что все, что не соответствует апостольскому и отеческому учению, подпадает под определение еретического, в том числе и протестанты, и католики. Когда начались экуменические процессы в 60-х годах, христиане не стали злоупотреблять этим унизительным словом — еретики.
       — Папа ездит в православные страны и извиняется, а Конгрегация веры объявляет, что Православная церковь — более не церковь-сестра. Отчуждение нарастает?
       — Я считаю, что православное учение есть единственное неповрежденное. Это не значит, что мы выше католиков или протестантов. Католики утверждают: Церковь там и только там, где папа. Мы признаем их Церковь, но считаем ее ущербной. Они не считают нас равной церковью-сестрой.
       — Видите ли вы перспективу того, что Московская патриархия даст автокефалию Украинской церкви?
       — Я думаю, что МП на автокефалию не согласится. Даже когда признают автокефалию Украинской церкви другие Церкви.
       — Нынешний президент Украины благоволит к Москве и МП, но в пику мнению патриарха Алексия пригласил Римского Папу, — как это понимать?
       — Причина в том, что в самой Украине есть разные политические силы: одни тяготеют к Европе, другие — к России. Больше поддержка МП, хотя митрополит Владимир и плачется, что к нему относятся хуже, чем к Киевскому патриархату.
       — Вы с митрополитом Владимиром (Сабоданом), представляющим Московскую патриархию, имеете рабочие контакты?
       — У нас контактов нет. Думаю, что ему просто не разрешают, как и другим архиереям. Это есть признак слабости — бояться самого общения. Они зациклились на канонах: мы — канонические, а вы — не канонические, потому что не получили согласия на свою автокефалию от Московского патриарха. Однако в 1448 году Московская церковь провозгласила автокефалию самостоятельно. И 141 год между Москвой и Константинополем не было никаких контактов. Если коротко говорить: там, где епископ, там и Церковь.
       — У вас сохранились дружеские отношения с кем-то из МП — все-таки всю жизнь вы с ними были в одной Церкви?
       — Я готов к общению со всеми и с патриархом Алексием, но они не поддерживают общение.
       — Вы можете посетить Киево-Печерскую или Почаевскую лавру?
       — Я не пытался, другие пытались, и их не пускают.
       — Какие у вас взаимоотношения с греко-католиками? Ведь с 1946 до 1989 года власть сообща с Церковью их преследовала, а вы были ее митрополитом.
       — На сегодняшний день, я считаю, нормальные. В начале 90-х годов шла борьба за имущество, за храмы. Все было, и жесткое противостояние тоже. Но в результате строительства храмов эта проблема почти разрешена.
       — Почему Киевский патриархат не объединится с Украинской автокефальной церковью?
       — У нас нет вероучительных расхождений. Мы не вместе по причинам чисто человеческих расхождений, но сейчас мы стремимся к объединению и надеемся получить признание Константинополя. Константинополь считает, что это его право на признание автокефалии.
       — Вы, будучи экзархом МП на Украине, поднимали вопрос об автокефалии?
       — Это не новый вопрос 90-х годов. Он стоит на протяжении всего ХХ века. До сих пор есть противостояние: ветераны Великой Отечественной войны воевали с немцами, солдаты Украинской повстанческой армии — и с немцами, и с Красной армией. Так что это сложный исторический процесс, но никакие силы его не затормозят. Я руководствовался этим, когда пошел на противостояние с Москвой, но я хотел, чтобы мы провели тут собор, поехали в Москву. Но там решили по-другому.

       НАШ КОММЕНТАРИЙ
На наш сторонний взгляд, опытный церковный чиновник Филарет, мастер церковной интриги, многое не досказывает.
Нам прежде всего было интересно, кому в соседнем государстве выгоден приезд понтифика. Так вот: бывший экзарх Московской патриархии — едва ли не самое заинтересованное лицо. Но он уходит от обсуждения важности визита для себя. Между тем сам факт приглашения Филарета снижает актуальность анафемы из Москвы, переводит его из числа раскольников на уровень легитимного главы православия на Украине. Что в определенной мере развязывает ему руки — именно этого опасается Московская патриархия. Поскольку следствием может стать вытеснение «москалей», поглощение «автокефалистов» и торжество религиозных сепаратистов. А для этого достаточно всего лишь побывать на приеме у «еретика»! Таков статус и таково могущество Римского понтифика, по сути, самого влиятельного в мире политика, являющегося в облике немощного старца.
       

Отзыв

Надя КЕВОРКОВА

25.06.2001

http://old.novayagazeta.ru/data/2001/43/36.html

0 comments

НЕ СВЕРЯЙТЕ ВРЕМЯ ПО ЧАСАМ

Любовь банальна, как огурец без пупырышек. Она как вино: не допьешь — не интересно. Перепил — жить не хочется. А норму не знает никто.
Норма вообще ближе к работе, чем к любви. (Не поэтому ли влечения ближе к ненормативной лексике?)
Вроде случайно в редакционной папке оказались истории, где два действующих лица — Он и Она. Но главное действующее оказалось вовсе не лицо…
Впрочем, убедитесь сами

 Они учились в московском вузе, на факультете, где мальчиков было много больше девочек.
Мальчики делали вид, что они веселые, успешные и беззаботные.
Девочки делали вид, что их интересы не так примитивны, как хотят представить мальчики.
Он — простой мальчик, с белобрысым чубчиком, зубастой улыбкой и готовностью участвовать в любой затее — от дежурной попойки до организации предприятия с известным экономическим эффектом, который никогда не материализовывался в дензнаки.
Она — простая девочка, выжимавшая максимум из юности и свежести. Избегала попоек, скучала с однокурсниками, не смеялась над анекдотами, которыми он сыпал, слегка на нее поглядывая. Она задумчиво рассматривала профессоров в старомодных костюмах, энергичных молодых людей, выскакивающих из «девяток», чтобы переброситься парой слов с такими же, крутящими ключи на пальцах. Пыльные профессора и шустрые юноши — все это было мимо, мимо, мимо ее ожиданий. И ей стало казаться, что этот белобрысый, влюбленный в нее однокурсник — не худший выбор.
А ему нужно было совсем другого — ему нужно было стать для нее лучшим и единственным. И тогда бы он, как ему казалось, рыл бы землю, только чтобы его принцесса, стерва и лгунья, смотрела на него с восторгом.
Их все чаще видели вместе. Все прочнее они становились парой в глазах курса, факультета, института, знакомых, даже родственников.
Он говорил без устали, сочинял небылицы о детстве, грезил будущим, читал стихи, которые помнил без счету и без разбору. И тоскливо и отчетливо понимал, что она его не слышит, зависает возле витрин, с удовольствием следит за своим отражением и безразлична не только к тому впечатлению, которое производит на мир, но — ко всему, что обозначала в его жизни. «А я? Как же я?» — неотступно вертелось в его мозгу. И ответа не было.
Он знал, что добиться ее любви — это выиграть по жизни. Добиться — не переспать, не женить ее на себе. Ему нужны были победы по всем фронтам. И он ждал.
Они встретились летом, не договариваясь специально, на институтской базе отдыха. Конечно, он знал, что она едет. И она знала, что он знает. Но встреча была как бы неожиданной. И почти искренней была ее улыбка.
Три недели — они неразлучны. Море, жара, песок. Он прекрасно плавал. Играл во все игры. Ходил с ней в горы. Спускался в пещеры. Они пили вино ночью, они говорили о книжках. Он ни разу не приблизился к ней на расстояние поцелуя. Его рука существовала только для помощи, но не для нежности. И ему показалось, что она ждет, чтобы тональность сменилась.
Он сделал ей предложение, не веря звуку собственного голоса. И она согласилась. Он не мог в это поверить. И принялся ожидать худшего.
…Он протянул руку, чтобы она не оступилась. А она увидела не руку, а часы. Как будто увидела их в первый раз.
— Боже, — сказала она и замерла. — Какие у тебя ужасные часы.
Он тоже посмотрел на свои часы. Ее глазами. Действительно, часы ужасные, обычные советские часы, он только сейчас понял, какие они скверные.
— Знаешь, — сказала она, сдерживая истерику, слезы, ненависть, презрение — что там еще копится в девичьей головке, которая составляет список окончательных претензий, — знаешь, я думала, что ты, что ты…
Он уже не слышал ее. Он разглядывал часы и знал, что это конец, что он так и не получил своей победы, что часы — только повод. Он ведь был совсем не дурак, этот парень, и ему было проще рассматривать циферблат, стрелки, цифры, гораздо проще, чем смотреть ей вслед, убегающей навсегда, вместе со всеми надеждами, ожиданиями и свершениями, которые он положил бы к ее ногам.

Жизнь не рухнула. Ведь они были простыми ребятами, такими же, как все. Закончили институт, разбежались по фирмам и фирмочкам, она удачно вышла замуж, удачно развелась, делала карьеру в менеджменте, переросла средний уровень, шла на высокий, не зарываясь, не пускаясь в аферы, не увязая в сомнительных делах и людях. Скучала на пати, приемах, вечеринках, оглядывая людей с безразличием и уже без ожиданий. Она научилась сносить фанфаронство, зависть, ухаживания. Она научилась одеваться, рассталась с обликом простой девочки, приобрела шарм, таинственность и прочие атрибуты интересности, на которую так реагируют мужские носы.
Он шел в рост тяжелее, пробуксовывая, как будто поломка в его юношеском организме определила его жизнь, хотя у него было множество друзей, предложений. Его брали во все начинания, и он имел устойчивую репутацию хорошего парня и верного товарища.
Как-то он забрел к бывшему однокурснику в часовую мастерскую. Тот, болтая об общих знакомых, к слову заметил, что вот на разборке Петюха, бывший комсорг факультета, разбомбил свой «Роллекс», начинка жива, а корпус уже не починить. И в шутку предложил поменять нашему герою механизм и циферблат. Получился причудливый гибрид, на который засматривались мальчишки в метро и продавщицы в магазинах.
А месяц спустя он встречал делегацию, возил их, показывал город, и во время прощального вечера молодой преуспевающий американец, разглядывавший его самопальные часы, предложил махнуться. И снял с руки платиновые «Картье».
Дальше все закрутилось. Он не давал себе паузы понять — надо ли ему все это. Он продал «Картье», с изумлением обнаружив, что на вырученные деньги он может купить машину — не новую (но это были еще времена неновых машин), три костюма с хлесткими бирками, бывшими скорее удачной имитацией модных лейблов (пришли времена большой имитации). Вскоре ему предложили место в банке.
Он уже знал, что костюмов должно быть пять, что твоя машина должна быть рангом ниже машины босса, что… Он выполнял все правила жизни нового класса.
Ему везло почти всегда, а потом надоело. Он продвигался по служебной лестнице, банк двигался в процветание, коллеги женились, заводили любовниц, детей, виллы в Испании. Он обрастал репутацией мизантропа, аскета и большого оригинала, иронично относящегося к престижным вещам, местам и людям.
Единственной его страстью стали часы. Постепенно он собрал коллекцию, в которой сперва были только очень дорогие и шикарные экземпляры, затем она пополнилась старинными, наконец он стал прикупать дешевые, но оригинальные или уродливые модели.
Его банк пережил дефолт 98-го года, отчасти благодаря его смекалке и пакету предложений, с которыми он вовремя пришел к шефу. Через два года он уже возглавлял собственную успешную компанию. И открыл маленький часовой магазинчик в центре города, недалеко от офиса, куда частенько заходил поболтать в обеденный перерыв.

В конце зимы он увидел ее сквозь стекло машины. Она шла одна, помахивая сумочкой, в которой надрывался мобильник, шла, не замечая прохожих, грязи под ногами, восхищенных взглядов…
Ее окликнули, она оглянулась, ему показалось, что ее глаза встретились с его. Он вжался в кресло. Но она увидела не его, она махала какому-то долговязому, который спешил к ней, как спешат те, которые всегда надеются, но никогда не получают. Поцеловал ей руку, она отстранилась, засмеялась и отвернулась, не слушая, что он ей говорит. Еще один… Он понял, что он по-прежнему такой же вечный «еще один».
И ничего не изменилось.
А через два дня раздался телефонный звонок. Но ДО звонка, ДО слов секретарши, ДО голоса в трубке он знал, что это она.
Поболтали. Вот, десять лет прошло. Как ты? А ты? Все хорошо. Да, жизнь оказалась странной. Да, хорошо бы увидеться… Они договорились, что она придет к нему в воскресенье. К обеду.
Он положил трубку. «Ну вот, теперь я ей подхожу», — он захохотал, чтобы не думать, ни в коем случае не думать, как хорош он был тогда, когда делал ей свое дурацкое предложение, и какой он теперь бессмысленный и постаревший. Ну и так далее…

Она бежала по лестнице, она спешила, остановилась этажом ниже — посмотрела в зеркальце. «Ладно, сойдет», — она не могла вспомнить, почему же тогда она так взбесилась, ведь он был такой… «Лучше всех», — выдохнула она, взбежала по ступеньками и позвонила.
Он открыл в ту секунду. Он стоял перед ней. Бледный, в белоснежной рубашке, и обе руки, до плеч, были покрыты плотной чешуей. Часов.

***
Она развернулась — и только цокот каблучков. Только цокот.

       А дальше — как угодно, читатель, как угодно…
Хотя… Чем черт не шутит? Может, вам интересно, чем закончилась эта невыдуманная история про любовь. Предлагаю три варианта:
а) Он позвонил ей, они переломали все часы, посмеялись, поженились и живут счастливо.
б) Он закрыл дверь, снял часы, написал записку, достал пистолет и застрелился. Она вернулась домой, закрыла окна и открыла газ.
в) Он передал фирму компаньонам, продал квартиру, коллекцию и ушел воевать за малопонятную свободу врагов, которых он стал называть братьями. Она бросила работу, знакомых, друзей, уехала в Европу, потом в Африку, где работает, допустим, в Красном Кресте.
Но в любом случае жизнь не рухнула.

       P.S.
Выберите для себя любой финал этой истории. Или предложите свой. Если есть возможность сообщите на наш электронный адрес. Или по телефону 924-20-54.
А то, что произошло на самом деле, вы узнаете в следующий четверг.
Даже если не будет дождя…

Надя КЕВОРКОВА

16.08.2001

Новая газета, N58

 

 

0 comments