Тегеран — 2006. Часть вторая

Апрель 14, 2011 Categories: Заметки by Комментарии к записи Тегеран — 2006. Часть вторая отключены
  • 27.06.2006 в 21:00

, иранец, расслышав русскую речь и рассмотрев тебя, расплывается от счастья и очень вежливо осведомляется, не ошибся ли он. Выяснив, что не ошибся, он потрясенно рассказывает об этом своим спутникам, а затем приглашает к себе домой.

Непременные вопросы русским гостям такие: когда было лучше – в СССР или сейчас, обманет ли Россия с атомной станцией или все-таки достроит ее, нравится ли вам Путин – ведь он молод, энергичен… Об этом спрашивают официальные чиновники, торговцы на рынке, журналисты, студенты.

Есть две картинки про Россию. По иранскому ТВ показывают фильмы про советские времена, как строился БАМ, как снимали кино, как проводились фестивали, какие древности у нас есть, про наши праздники и про народы страны. Поскольку многие состоятельные люди дома имеют спутниковое телевидение, они видят и другую картинку, которую показывают западные телекомпании: нищих, теракты, разгоны митингов пенсионеров.

Картинки не складываются в одно целое. Отсюда – вопросы. О русских женщинах иранцы имеют возможность судить не понаслышке: русских жен здесь немало.

С большим недоверием иранцы воспринимают рассказ о том, что в советское время большинство церквей и мечетей было закрыто. Им кажется, что это можно списать на пропаганду против СССР. Еще меньше веры сообщениям, что люди в советское время не могли иметь собственности, своей торговли, своей земли. Объяснить, что такое прописка, стоило мне большого труда. На внутренних авиалиниях не спрашивают паспортов, хотя досмотр тщательный.

Об исламе в России у иранцев причудливые представления. «Правда, что половина ваших людей – мусульмане? Почему они так редко приезжают к нам? Почему нет мусульман в правительстве?» Информация о 20 миллионах мусульман их вполне устраивает.

Из новостей они знают, что в России убивают иностранцев. «Почему у вас нападают на армян? У нас живет много армян и турок, но они не нападают друг на друга. Это правда, что у вас появились подпольные организации, которые организуют нападения? Зачем? Почему с ними не борются?»

На большинство этих вопросов у меня не находится ответов.

Волнения азербайджанцев на севере Ирана, случившиеся в мае, здесь считают спровоцированными извне: «Была карикатура в газете, потом начались студенческие волнения, хотя этой картинки люди и в глаза не видели». Иранцы с недоверием выслушивают, как комментировали у нас в прессе эти волнения: что азербайджанцы хотят отделиться, что это угнетенное меньшинство. «Странно, ваши люди не знают что ли, что наш духовный лидер Хаменеи – азербайджанец? Это первое лицо государства! В Тегеране каждый третий – турок. Да вон у него спроси, он хочет отделяться?»

Соседний Ирак

То, что Россия не воюет в Ираке, в глазах иранцев – громадный плюс президенту Путину. Они хорошо помнят, что советские помогали Саддаму Хусейну вместе с американцами воевать против Ирана. Россия и СССР для них – две разные страны, с разными знаками.

Захват и убийство наших дипломатов в Ираке здесь – не какой-то отвлеченный сюжет, а то, что вызывает громадное сочувствие.

Ирак ведь для Ирана – не некий абстрактный далекий полигон, а как для Москвы Смоленская область. То, что в Ираке большинство терактов направлено против шиитов, для них – ежедневная явь. То, что убитый Заркави как-то странно взрывал в основном только тех, кто молился в шиитских мечетях, – непреложная истина, подкрепленная списками погибших. То, что трудно поразить человека ракетой, даже не опалив ему бороды, – факт, на который обратили внимание многие комментаторы убийства террориста. Иранские журналисты много работают в Ираке. Много их там убито. Ни одному из них, как ни одному западному корреспонденту, не удалось встретиться с этим удивительным мстителем шиитам. А людей без биографии, подобно Заркави, на Востоке не бывает. Одним словом, многие вещи, которые для нас – жвачка из новостей, иранцы видят и оценивают совсем не так, как в России.

Кум

Не понять Ирана, не побывав в его религиозной столице. Кум – это столица провинции. Кум – это 120 тысяч богословов, множество академий, центров, медресе, гигантская мечеть Фатимы, к которой совершают паломничество.

Из Тегерана сюда ведет восьмирядное шоссе европейского качества, проложенное по голой гористой пустыне. Платное шоссе, между прочим (правда, проезд по нему дешев. К слову: бензин в Иране стоит 10 центов за литр. Только в Тегеране 3 миллиона автомобилей).

Кум при шахском правлении был главным центром оппозиции. Муллы и аятоллы, которых хватала тайная полиция, умирали в застенках. За это народ платил им верностью и преданностью.

Духовенство шиитов всегда было в оппозиции. В этом – секрет его популярности и авторитета.

За прошедшие со времени революции 27 лет многим надоело, что духовенство стало частью власти. Интеллигенция и буржуазия устала от выступлений и проповедей духовенства по ТВ.

Успех Ахмадинежада во многом объясняется тем, что в отличие от своего соперника на выборах – Рафсаджани – он человек светский, простой. А не мулла, говорящий громовым голосом, и не аятолла, говорящий едва слышно.

В Москве знакомые мусульмане уверяли меня, что в Кум мне попасть не удастся. А если и попаду, то уж точно ни в одно медресе не пустят. Англоязычный путеводитель, купленный в Тегеране, призывал даже не пытаться попасть в мечеть Фатимы – запретную для немусульман.

Первый человек, с которым мы разговорились в Куме, господин Гафури, оказался отвечающим за связи иранских богословских центров с исламскими учебными заведениями в мире.

При достаточно высоком положении он ходит пешком, имеет весьма скромный дом. «Я хотел, чтобы у меня было двое детей, но их уже четверо!» – восклицает он, обводя счастливым взглядом свое семейство.

Девичья часть семейства убежала прихорашиваться. В иранском понимании это означает облачиться в черные чадры и сесть рядом с матерью. Как большие.

Тем временем хозяин дома накрывает стол. Чем больше ислама, тем больше прав у женщин. Это установление, закрепленное революцией, пошло отсюда. В Куме оно соблюдается неукоснительно.

Сохранился дом, в котором имам Хомейни жил в Куме до революции и ссылки. Он мало чем отличается от других домов – и по размеру, и по конструкции. Меньше всего это здание похоже на музей. В крытом дворике – фонтан с красными рыбками. Возле фонтана сидят парочки и пьют шербет. По стенам развешаны редкие фотографии времен революции. Все жилые помещения – офисы шариатских судей, к которым народ приходит за юридическими консультациями. Тут же юридическая библиотека. В самой дальней комнатке – небольшая витрина с книгами Хомейни.

В Куме все женщины ходят в чадрах. А большая часть мужского населения – муллы. Поэтому ощущение, что ты попал на другую планету, стойкое. Днем улицы пусты и закрыто абсолютно все – жара такая, что невозможно вообще находиться на солнце.

Девичьи университеты доктора философии

Прославленный женский университет в Куме носит имя дочери пророка Мухаммеда Фатимы. У ограды старого здания медресе на немыслимой жаре поджидает машина – за мной приехала, несмотря на выходной день, госпожа Мианджи, доктор философии, одна из лучших преподавательниц Кума, специалист по кораническим наукам, имеющая высокий статус в политических кругах женщина.

Моим провожатым она сообщает, что забирает меня. Их, мужчин, все равно внутрь медресе не пустят, а с переводом проблем не будет, так как в медресе представлен весь мир и все языки.

На заднем сиденье – ее младшая дочка. Ей десять лет, поэтому она уже носит крошечную чадру – с таким же изяществом, как и ее мать.

Всего у доктора Мианджи трое детей, старший сын уже женился. Поверить в это трудно – слишком молодо выглядит хрупкая ученая дама, закутанная в чадру. Ее муж – тоже доктор философии.

Мы едем к новому, с иголочки, громадному учебному комплексу. У ворот двое охранников спрашивают пропуск, хотя прекрасно знают Мианджи.

«Покой женщин в Иране охраняют особо. Женщина может войти, куда она хочет. А мужчина не может войти на территорию женщин, – говорит она. – Женщина может сесть в любой вагон поезда, мужчина – только в вагон для мужчин, так должно быть по исламу, но не во всех исламских странах соблюдают правила. Наши женщины – под защитой закона, а не под его гнетом, этого многие иностранцы просто не понимают. Женщины в Иране держатся за исламские порядки, им эти порядки дают очень много прав, больше, чем женщине на Западе, – пока этого не поймешь, не поймешь Ирана».

Дальше этих ворот мужчины не проходят никогда, кроме утра субботы. В эти часы сюда приглашают электриков, компьютерщиков и прочих мастеров, пока девочки на занятиях.

У входа прогуливаются девушки в черном. А на территории комплекса те же студентки бегают, прыгают, играют и занимаются спортом – девчонки в обычной одежде и без всяких косынок. Большинство в джинсах и майках, пакистанки и афганки – в национальных платьях с развевающимися шарфами, американки в юбках (чего в Америке нечасто увидишь, там все больше джинсы и брюки).

Меня обступают. Обмениваемся рукопожатиями, троекратно целуемся. Девушки наперебой расспрашивают и рассказывают, весь разговор переводится на персидский и английский.

В медресе учатся 200 незамужних девочек и 600 семейных. Незамужние живут здесь, в учебном комплексе, в просторных светлых комнатах, в которых на удивление прохладно, хотя на улице – жара устрашающая. В гостиных расстелены ковры с подушками: в каждой легко может расположиться человек двадцать пять. Все очень изящно и меньше всего похоже на общежитие. Для замужних выстроено семейное, отдельно стоящее общежитие.

Учеба, проживание и еда – все бесплатно.

Знакомимся. Американка Амина – белая англосаксонка, приняла ислам в штатах, работала учительницей младших классов в Лос-Анджелесе. «Как приняла? По воле Аллаха! – улыбается она. – Читала Коран и поняла, что истина – вот она. По воле Аллаха вернусь в Америку». Собирается работать учительницей.

Она не может понять, о чем речь, когда я спрашиваю, будут ли у нее трудности дома: «С исламом? Нет. С хиджабом? Нет. Конечно, я смогу преподавать в школе в хиджабе – у нас за это не преследуют, иншалла! Родные до сих пор опасаются моего выбора и того, что я учусь в Иране. Но это у них голова забита пропагандой».

Спрашиваю, легко ли попасть американке в Иран. Она отвечает так спокойно, как будто ничего особенного от нее не потребовалось: «Я ждала визу два года в Америке. Потом еще два месяца в Сирии. Приехала сюда два месяца назад. Если по воле Аллаха я оказалась здесь, то по воле Аллаха все остальное тоже устроится».

Всего в медресе восемь американок. Они на редкость гармонично здесь смотрятся, сохраняя и в исламе дух американского деятельного и неувядающего оптимизма. Никто из них не боится называть своих имен, хотя все намерены вернуться домой – в страну, которая считается главным врагом Ирана.

Наоборот, все девочки из России просят не фотографировать их и изменить их имена: «Могут быть проблемы, да и родные опасаются за нас». «Мы все из разных стран, мы это обсуждаем – такого отношения к мусульманам, как у нас, нет нигде», – говорит одна из них.

Спрашиваю, что будут делать по окончании медресе. Отвечают: «Иншалла, будем жить дома, замуж выйдем».

Вот и американка Амина не сомневается, что найдет себе мужа в Америке.

«Извините, у нас сейчас начинается урок у-шу» – стайка девочек убегает на тенистую площадку, где их уже поджидает учительница. Физкультура три раза в неделю, можно играть в волейбол, баскетбол. Учат водить машину, компьютер осваивают все, а заодно и множество языков, на которых разговаривает этот коллектив.

Пока идет чемпионат мира по футболу, вечерами все смотрят матчи и болеют за свои команды. Но больше всего – за команду Ирана.

Англичанки и афганки, арабки и казашки, таджички, дагестанки, девочки из Москвы, Тулы – всего сейчас представлены 35 стран.

Приезжают даже немусульманки – ради того чтобы выучить язык, здесь они учатся, принимают ислам, но совсем не обязательно становятся шиитами. «Имам Хомейни запретил вести разговоры о шиитах и суннитах, мы – мусульмане», – пояснили мне выходцы из России.

Пока мы пили ледяной шербет, я попросила открыть мне тайну, как удается носить ничем не прикрепленную чадру так, что она сидит на них как влитая. Мне долго морочили голову рассказами, что дело просто в привычке, а потом тайну все-таки открыли.

Но я ее не раскрою – обещала.

Полгода они по приезде учат персидский, потом начинается пятилетний курс, включающий арабский, философию, логику, исламские и коранические науки, шариат и множество других предметов. Можно остаться еще на два года и получить степень.

«Получается, вы находитесь в стране, где всем правят женщины?» – спрашиваю я. Госпожа Мианджи поправляет: «Нет, женщины правят семьей, а страной – Аллах».

Время от времени раздается громогласное объявление по радио – это дежурная подзывает к телефону тех, кому звонят из дома родные.

На прощание госпожа Мианджи зовет меня к себе в гости – остаться, пожить, поговорить.

«Это не случайно, что вы приехали в медресе имени Фатимы в дни, когда оплакивается ее смерть, вы даже не представляете, как девочки вас ждали, мы ведь обычно журналистов не принимаем», – говорит она.

Но надо ехать в Тегеран. Снова троекратные поцелуи, рукопожатия, обмены адресами. И вот меня провожают строгие фигуры в черных чадрах.

Кто больше знает стихов

Еду в такси. Мой переводчик на переднем сидении оживленно беседует с таксистом. Вслушиваюсь и понимаю, что они разговаривают стихами.

«Ну да, – беспечно отвечает мне парень. – Мы играем, кто больше знает стихов Саади и Хафиза. Он, когда начинает проигрывать, читает свои. Вы же в стране поэтов, привыкайте – тут каждый второй пишет стихи».

Потрясенно шлю эсэмэски коллегам, которые в ответ строго урезонивают, что два парня в 70-миллионной стране погоды не делают, что пахарю и рабочему не до стихов. И вообще, все люди на земле одинаковые. Все хотят денег, благ и чтобы нос в табаке…

Но достаточно оглядеться вокруг, стоя в любой точке Тегерана, чтобы перестать доверять этой житейской все и вся уравнивающей мудрости. Упорно спрашиваю всех подряд про стихи. Хайям, Саади, стихи свои, стихи современных поэтов. Фархад и Ширин, Лейла и Меджнун…

Что б мы так знали Пушкина с Есениным!

Огурцы и самовары

Рядовая картина пятницы: на траве в тени расстелен ковер, сидит семья или просто одинокий иранец, рядом – самовар. Точь-в-точь тульский, начищенный до блеска, с краником и заварным чайником сверху.

Иранцы пьют черный чай с сахаром вприкуску – как в русских деревнях. Правда, не из необъятных кружек, а из маленьких прозрачных стаканчиков.

Самовары, говорят, в Иран завезли казаки, служившие в личной охране шахов. Сюда от русского царя бежало много русских – старообрядцев, в том числе разинцев. Их детей брали на военную службу охотно. Русские веру сохраняли, грузины принимали ислам, армяне торговали и оставались в своей церкви.

Захожу в забегаловку, чтобы поесть. Вообще поесть здесь – некоторая проблема. Скажем, трудно поесть и выпить чаю в одном и том же месте. Чай – в чайных. Еда – в кафе.

Есть рестораны с достарханами – в основном для туристов. Для иранцев и для тех, кто предпочитает есть сидя, – столы со стульями. Вам подают гору риса, под которой похоронен громадный кебаб – длинные котлетки из баранины, говядины или курицы. Прошу принести кебаб без риса. Официант не верит своим ушам, переспрашивает. И приносит отдельно кебаб, отдельно – все ту же гору риса. Как можно есть без риса, тут не понимают.

В менее пафосных кафе вам подадут полуметровой длины лаваш с шашлыком или теми же кебабами. К этому принесут гору зеленой мяты и капусты с морковкой.

К любому блюду подают… соленые огурцы! Гамбургер в фаст-фуде – это котлета, картошка и соленые огурцы, ходовой обед на бегу. Хотя «фаст» – одно название. Ждать надо минут двадцать.

Иранцы лузгают фисташки, как мы – семечки. Целуются троекратно, как мы. И жмут друг другу руки. Только мужчины – мужчинам, женщины – женщинам. Или все родственники – друг другу (а родственники здесь – очень широкое понятие).

Я шла по базару в Тегеране. Базар – это громадный квартал города со своими мечетями, ресторанами, особой жизнью и распорядком торговли. Рядом со старинным входом в базар – новейшее и чистейшее метро.

Первый встречный человек заговорил со мной по-английски: «Из Москвы? А у меня там дядя работает в посольстве!» Дает визитку – действительно, я знаю его дядю. «Хотите посмотреть настоящие ковры?» Я сообщаю ему, что покупать ковры не собираюсь и вообще спешу сфотографировать шествие, которое идет по базару в день смерти Фатимы. «Да, они пойдут, но позже». Он ведет меня к себе на склад и там просто показывает ковры, рассказывает, как они отличаются по качеству и выделке, – без поползновений сподвигнуть меня на их покупку.

Удивительно, но на базаре ты как покупатель интересуешь продавцов мало – это совсем не привычный образ восточного базара с непременно навязчивыми лавочниками.

Плакатов с имамом Хомейни здесь много. На базаре, где все стены заняты товарами, маленькие портретики прикреплены к потолку. Чем более простой народ, тем искреннее любовь к Хомейни.

Интеллигенции, особенно творческой, все это надоело. И протест выражается главным образом через театр и вольности в одежде.

«Кино – национальное достояние, иранские режиссеры – как герои труда, если в фильме что-то кому-то не нравится, можно вырезать сцену. В театре невозможно контролировать все. Поэтому самая оппозиционная сфера – это театр» – так мне объяснили представители творческих профессий.

И заметили напоследок: «Сейчас, по случаю чемпионата мира по футболу, театры не работают – зрителей нет. А вообще наши залы обычно полны».

Окончание репортажа – в завтрашнем номере

Читать далее: http://www.gzt.ru/topnews/world/-tegeran—2006-chastj-vtoraya-/81494.html?from=copiedlink

Метки: , , ,

Comments are closed.